URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Невелёв М.Ю. Бремя сознания: Я-представление в содержании религиозного опыта (культурологическое исследование)
Id: 77774
 
263 руб.

Бремя сознания: Я-представление в содержании религиозного опыта (культурологическое исследование)

URSS. 2008. 168 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-382-00866-0.

 Аннотация

Феномен "Я", его возникновение, структура и динамика образуют комплексный предмет исследования предлагаемой вниманию читателя работы. Составной частью процесса самосознания человека является, по мнению автора, формирование религиозного опыта, а особенности подхода к феномену "Я" в региональных культурах обусловливают образование той или иной формы религиозности. Итогом работы явилось построение логической модели религиозного сознания, позволяющей наглядно продемонстрировать указанные влияния. Отправной точкой в исследовании стал анализ понятия «вера». Сопутствующей темой, увязанной с основной линией книги, является рассмотрение христианства как некоего "исключительного обстоятельства" в ряду явлений культуры, до сих пор не нашедшего должной оценки. Наиболее важным результатом в этой части стала гипотеза о наличии информационного "вируса" в христианской доктрине, рассматриваемой как некая "пользовательская программа". В ходе рассмотрения затрагиваются вопросы происхождения морали.

Книга адресована всем интересующимся философскими аспектами религии, культуры и морали.


 Оглавление

Религиозный опыт как болезнь роста (авторский комментарий к книге)
Глава I. Вера в христианской доктрине ("взлом" защиты индивидуального сознания)
Глава II. Вера за пределами влияния христианства
Глава III. Исторический след
Глава IV. Становление морали (гуманизм как порождение "вредоносной" программы)
Глава V. Модель религиозного сознания
 1. Механизм принятия решения
 2. Поступок (криминальное христианство)
 3. Явление Я (формула "Я есть" в структуре сознания)
 4. Вирусная провокация самосознания (вера как инструмент поддержания сознания в режиме "on-line")
Глава VI. Ночь великих искушений (явление демонического начала)
Заключение
Список литературы

 Авторский комментарий к книге

Лучше разорвать на себе одежды и вопить
о кощунстве, как это сделал Каиафа,
чем скучно признавать, что всякое бывает.
И я понимаю людей, которые испугались,
что птицы упадут с неба, и земля пере-
станет плодоносить, когда бездомный
подмастерье плотника сказал беспечно,
словно бросил через плечо: "Прежде,
нежели был Авраам, Я есмь".
Г.К.Честертон

Религиозный опыт как болезнь роста

Исследование о природе религиозного начала составляет содержание данной работы. Актуальность этой темы сегодня не приходится доказывать, книжные полки переполнены толкованиями. Мэтры философии, психологии и культурологии не перестают подтверждать свой интерес к вопросу о сущности религии и религиозного чувства новыми монографиями. Их тиражи и цены исключают сомнения относительно их востребованности. Проблема, осознание которой Европа пыталась затмить когда-то дымом костров инквизиции, продолжает волновать умы и требовать разрешения. Однако полагаю, что за последние пять или десять или даже двадцать столетий прогресс можно отметить все еще только в этом осознании проблемы, но не в ее разрешении. Я не ставлю под сомнение добросовестность создателей современных теорий и их успехи в смежных областях, но я ловлю себя на мысли о том, что, будучи распространены на это поле, эти теории не достигают цели и толкуют все еще не о том, что хотелось бы услышать.

Отдадим должное эпохе накопления знаний. Имея в виду сложившуюся систему знаний, данную работу следует позиционировать как относящуюся к области религиоведения с той только оговоркой, что основным предметом этой дисциплины является не культ, не вероучение, не церковная организация, а, конечно же, человеческое самосознание. До сих пор эта дисциплина довольствуется описаниями, ей упорно не даются определения ключевых системообразующих понятий, составляющих предмет ее ведения. Пора, пора. Дисциплина, не освоившая этот этап, едва ли сможет занять достойное место в системе знаний о человеке. Отсутствие четких определений приводит к тому, что самые случайные, самые несуразные и легковесные суждения начинают их подменять, -- кажется, только ленивый сегодня об этом еще хоть как-нибудь не толкует. При этом в сознании носителей культуры постепенно оседает "культурный сор".

Необходимость формирования нового взгляда на религию давно назрела. Новое видение и как его неизбежное следствие -- поправки в законодательстве, -- таков мой долгосрочный прогноз. Свобода вероисповедания как принцип правового регулирования отношений -- должна быть понята как временная мера, неизбежная на определенной стадии филогенетического развития. Нелепо объявлять свободу заболеваний, право страдать индивидуально или совместно с другими любым заболеванием или не страдать никаким. Тем более нелепо гордиться заболеваниями, перенесенными в прошлом, клясться рубцами, оставленными на теле болезнями роста. Не имеет никакого смысла выискивать способы для искусственного сохранения и культивирования мыслей и чувств больного, усматривать в подобных проявлениях нравственную или иного рода культурную ценность без оглядки на то, что симптомы болезни исчезают естественным порядком по мере излечения. Конечно, нельзя запретить больному быть больным, но его нельзя выдавать за здорового и ставить в пример тем, кто действительно здоров.

Религия принципиально отличается от других ценностных систем того же ряда: все более или менее ясно с познанием, искусством, моралью. Ясно в смысле разделения сфер и особенностей предметов, эти сферы не пересекаются, предметы разные. Совсем не то с религией. От исследователя здесь требуется не только готовность соприкоснуться с проблемами философии, психологии, этики и эстетики. Относящиеся к указанным дисциплинам явления, угадываемые в специфических формах магических или мистических построений и причудливо расцвеченные элементами регионального опыта, переплетаются в доступных обозрению образцах самым неожиданным образом, и пока еще не разгадано, что в этих соединениях является ведущим, а что -- ведомым, где изначальное и подлинное, а где вторичное и случайное.

Но если религия такова, что такое религиозная деятельность или религиозное мышление как специфические деятельность или мышление? Что такое религиозный опыт, не являющийся в то же время философской образованностью, нравственным подвижничеством, естественной психологической реакцией, эстетическим созерцанием или даже только магическим опытом? Что такое религиозные ценности, отличные от ценностей художественных, нравственных, исторических, культурных, национальных? Если религия такова, то что изучает религиоведение, желающее быть выше простого описания? Ведь самостоятельная научная дисциплина не найдет почвы для своего развития там, где отсутствует особенное природное начало, но имеется лишь случайное смешение или соединение природных начал.

С другой стороны, в каком смысле можно говорить о религиозной психологии, упоминание о которой так коробит образованного психолога, или о религиозных чувствах, которые в то же время являются для законодателя старым камнем преткновения? И если законодатель не может не считаться с понятием "религиозное чувство", то почему психолог до сих пор не указал на механизм его образования, не определил его природу и стыдливо старается поставить кавычки при каждом упоминании о религиозной психологии? Почему логик хотя бы путем применения основных логических функций к пересекающимся по содержанию понятиям не дал сколько-нибудь приемлемого определения понятию "религиозная вера"? Ведь, религиозный опыт в той мере, в какой он соприкасается со стихией языка, заключает в себе логический аспект, и, следовательно, установление соответствующих отношений является первейшей задачей религиоведения. Неопределенность содержания понятия "религиозная вера" сбивает с толку при восприятии всякого суждения, затрагивающего сферу религиозного. Утверждения "Бог есть" и "Я верующий" почти взаимозаменяемы в речи, но остается непонятным, каким образом из первого возникло второе. То есть, как оно могло возникнуть, это более или менее ясно, но вот какие последние причины сделали это возникновение неизбежным -- это остается непонятным.

Молчание психологии относительно собственно психологической подосновы религиозного, можно понять в том смысле, что подлинные мотивы религиозных проявлений не нуждаются для своего осмысления в богословских понятиях. Действительно, часто -- это потребность национальной идентификации. В других случаях, это специфический опыт в деле продолжения рода. Менее массовый характер носят случаи творческой неврастении, которые, тем не менее, следует отнести к значащим компонентам современной религиозности. Чаще других к религиозным формулировкам прибегают те, кто руководствуется нравственными побуждениями, но, как и остальные, они находят здесь не вполне то, что ищут. И, пожалуй, только те, кого ведет суеверие, получают на свои вопросы "адекватные" ответы. Но хочется спросить: откуда здесь эти ответы? Кто их дает, как, каким обманом он пробрался сюда, и какое вообще отношение он имеет к культуре, к тому содержанию, которое современное сознание сохраняет за этим словом? Не пустая ли это здесь случайность -- все эти вопросы и эти ответы? Религия сводится для них к магической практике изгнания бесов -- так ли это виделось когдато? так ли это еще видится? Огромная голова и тело карлика.

Полагаю, что вот это затянувшееся молчание психологов, логиков и культурологов во многом определяет сегодняшнее положение дел. Пора нарушить молчание. Психологическая и логическая составляющие религиозности должны быть, наконец, выявлены и описаны, а причины включенности религии в современный культурный процесс -- раскрыты. Конечно, имея четырех -- или пятизначный порядковый номер, трудно рассчитывать на внимание аудитории: подходя к трибуне, вижу, публика давно не слушает ораторов. И все же я намерен сказать нечто новое о предмете, о котором, согласно бытующему заблуждению, сказано уже практически все.

Итогом данного исследования стало построение логической модели религиозного сознания, которая позволяет вычленить происходящие в сознании процессы, замедлить в целях изучения их ход и сделать доступными для фиксирования на временных диаграммах. Спешу заверить читателя, что религиозное сознание -- материя, столь долго остававшаяся сокрытой, -- здесь будет разложено на составляющие и представлено в макетах подобно анатомическим образцам.

Сопутствующей темой книги стало христианство, которое рассматривается здесь как некое исключительное в культурном ряду "обстоятельство", до сих пор не нашедшее должной оценки. Понимание особой роли христианства для судьбы религии в истории культуры побуждает обратить пристальный взгляд на Восток в стремлении понять, каким мог бы быть Запад за пределами той области, в которой находит актуальное воплощение идея личности и развиваются христианские представления об ответственности, сострадании, любви и смерти. Этот пристальный взгляд выявляет и другой сопутствующий объект исследования -- мораль как некий неизвестный Востоку вид духовных упражнений.

Исключительность христианства усматривается уже в характерной постановке вопросов. Конечная цель познания мира во всякой региональной культуре это всегда поиск человеком своего места в мире. Раздвинутая творческим сознанием до максимальных пределов эта задача в окончательном виде иногда читается так: человек должен узнать в другом (человеке, животном, камне) самого себя, он должен найти в себе другого, обнаружить в себе целый мир. Несравненно более масштабно вопросы поставлены в христианской доктрине: человек должен найти в себе то, чего нет ни в ком, он должен преодолеть в себе то, что есть во всех и в каждом, ему предстоит заставить мир вместить в себя то, чего не может быть, но что непременно должно начать быть. Восток, даже демонстрируя чудеса, приходит к ним через постижение закономерности и никогда -- через ее преодоление. Буддийский монах, достигающий в медитации освобождения, достигает того, что, согласно доктрине, может и должно быть достигнуто. На этом фоне постановка вопросов в христианской доктрине может вызвать головокружение, эти вопросы адресованы не реальному человеку, а сверхчеловеку, которого реальному человеку еще только предстоит сотворить и воспитать в себе самом и который, как представляется, лишь один и способен проговорить "Я" от первого лица.

Сообразно этим масштабам обнаруживается, что христианство как предмет исследования являет собой совершенно уникальный объект, с трудом поддающийся текстовому описанию, поскольку временная последовательность представления, характерная для такого способа описания, неизбежно конфликтует со свойствами объекта, приспособленного, как оказалось, по преимуществу к одномоментному восприятию. Кроме того, христианская доктрина обнаруживает способность преобразовываться в сознании познающего субъекта из объективного знания в субъективную мысль и, в конечном счете, воплощаться в волю, материализоваться в волевом акте. Необычным является сам характер этого преобразования -- оно осуществляется почти независимо от воли субъекта за счет внутренних информационных ресурсов, заложенных в саму доктрину. Если эту доктрину рассматривать как некую пользовательскую программу, то уже беглого взгляда достаточно для понимания -- эта материя поражена информационным вирусом. Данное обстоятельство является причиной эффекта, который можно было бы условно назвать эффектом "мерцающего текста" и который представляет собой определенную сложность для пишущего и читающего. Уяснение того, как работает указанный вирус, "зашитый" в христианскую, и через христианство, -- в европейскую культурную программу, составило самую волнующую и самую захватывающую линию при работе над книгой.

Теперь кратко о личном опыте.

Я отношусь к тем представителям биологического вида человек моральный, которые на религиозный опыт изначально смотрят со стороны, и которым уже нет пути назад. Наш онтогенез обременен этапом "очистки памяти". В момент, когда мы обрели способность самостоятельно мыслить, мы вынуждены были начинать с чистого листа. Быть может, сама эта способность и сыграла здесь роковую роль. Нас отличает ясное понимание того, что наше мышление безвозвратно утратило какие-то свойства, а наша психика -- некий опыт, необходимые для формирования религиозного сознания.

Как и большинство моих современников в России, я получил светское воспитание и образование. Однако в то время, когда преподаватели заботливо вкладывали в меня премудрости технических дисциплин, я живо интересовался вопросами богословия, которое представляет собой, собственно, один только вопрос, это -- есть Бог или нет Бога, и при этом дает на него один -- утвердительный -- ответ. И все у меня выходило как-то, что Бог скорее все же есть, нежели наоборот. Почему-то неловко сегодня говорить об этом так. Кажется, несмотря на то, что россияне в настоящее время в массе вернулись в лоно своих исповеданий, они далеки от того, чтобы ставить вопрос таким образом. Но, полагаю, это является следствием того, что возвращение было продиктовано скорее модой и духом времени или какими-то посторонними соображениями, чем подлинной духовной потребностью, в то время как действительное возвращение не могло осуществиться никаким иным образом, нежели через решение этого в традиционной форме поставленного вопроса. Может быть, граждане и правы в чем-то, я и сам, если разобраться, не хочу чрезмерно вдаваться в подробности, но я только хочу понять, почему я вправе поступать таким образом.

Итак, это был главный вопрос, и я понимал, что надо когда-то будет сделать практические выводы, да все как-то не решался. Но то, что должно было произойти, то произошло. Требование к определению исходило из тех глубин культурного опыта, которые даже не охватываются буквами, словами или суждениями, но которые определяют сам строй этой культуры, данной в буквах, словах и суждениях. И я помню тот день, когда я поставил перед собой вопрос решительно, так, чтобы неразрешенным он на этот раз уже не остался. Год был на дворе 1983-й, ночь, мороз и вообще край земли. Где я? что я делаю? -- вопросы посторонние, -- это было то особенное состояние измененного в необычной обстановке сознания, в котором мы обретаем порой неожиданную способность слышать и понимать отчетливо. И я понял тогда определенно требование: назовись, скажи себе, кто ты!

Ожидалось, что в этом новом, востребованном определении будет установлено новое значение только одного параметра-признака, этот признак, конечно, -- вера -- я сам должен был теперь быть определен, исчислен, оформлен через этот признак.

Я так и сделал. То есть подчинился требованию и сказал, как есть. Мысленно, конечно.

Я решительно погрузился в этот поток, вошел в этот строй с готовностью понести бремя понимания религиозной истины. То, что я ощутил, может быть названо одним словом -- это разочарование. Да, я просто не нашел тот груз, который уже изготовился взвалить на свои плечи. Еще не договорив, а может быть, даже и не начав еще говорить, но только помыслив решительно, я немедленно уловил какую-то фальшь в том, что говорю или собираюсь сказать, так что мне даже и сейчас все это неловко как-то описывать.

Этого оказалось достаточно, и я вернулся к себе. И мне показалось, то, что я понял, очень легко объяснить, просто в одной фразе можно объяснить, но фраза эта все как-то не складывалась. То есть на протяжении длительного времени не складывалась, а когда я попытался в письменном виде отразить ход мыслей, то потратил большое количество бумаги. Период от первых записей до 4-го издания составил много более 20 лет. Это время ушло на то, чтобы подыскать слова, способные выразить только в общих чертах намеченную мысль. Порой то, что ложилось на бумагу, при повторном прочтении оказывалось лишенным всякого содержания, тогда как в других случаях обнаруживалось неуслышанное ранее новое звучание. Это мерцание смысла, как уже сказано, проистекало от самого предмета повествования и от специфических форм европейского культурного опыта, в которых этот предмет был дан для восприятия. Все это обусловливало высокие требования к выбору слов. Со временем поиск нужных слов превратился для меня в некое актуальное состояние, я до сих пор еще в поиске и все еще не сделал окончательный выбор. Тем не менее, найденные сегодня слова уже позволяют получить достаточную для общего понимания точность при описании момента, когда я впервые ощутил острую нехватку слов. Уже невозможно было отмахнуться от того, что открылось, я обнаружил, что вера в Бога, это ключевое понятие культуры, отнюдь не стяжает в себе последние основания. Я ясно понял, что естественным порядком ничего не знаю о вере, и усомнился, возможно ли вообще такое априорное знание. Мой основной вывод можно сформулировать так: в современной культуре невозможен религиозный дискурс. Полагаю, что люди, произносящие сокровенную формулу "Бог есть" и называющие себя верующими, не вполне ясно понимают, что именно они утверждают. Декларация религиозной принадлежности в наши дни -- это в лучшем случае демонстрация интеллектуального бессилия и неспособности человека справиться с общепринятым мнением о том, что чувства, порожденные в этом болезненном состоянии сознания, являются подлинными, первичными, заслуживающими всяческого поощрения чувствами, в проявлении которых не может быть ничего постыдного. Потому что в ином случае -- это демонстрация ущербности. Сегодня пока еще не достает ясного понимания того, что религиозное сознание это сознание, находящееся в состоянии необходимой психологической обороны и мобилизовавшее для целей этой обороны весь ресурс жизненных сил. Возможности для рефлексии, самооценки, нравственного выбора и эстетического созерцания у человека, находящегося в этом состоянии, крайне ограничены. Примененный в данном случае механизм защиты привел к тому, что нечто значительное, важное, но не поименованное прямо, будто не попавшее в поле прямого зрения, оказалось вытеснено в подсознание, заблокировано и замещено. Религиозное начало уже в первых проявлениях заявляет о себе в манипуляциях формирующегося сознания вокруг этого особенного объекта. Следовало бы разобраться в том, против кого или против чего мы так долго держали и все еще местами держим оборону. Пора научиться не отводить взгляд и, наконец, рассмотреть внимательно тот объект, который был сокрыт в подсознании и который, в конечном счете, оказался для человека важнее, чем Бог.

Эта загадка не давала мне покоя много лет. Уже при первых случайных "попаданиях" в это поле тонкий слух неизменно улавливал далекие, но бесконечно волнующие мотивы. По мере погружения в тему я убеждался, что не обманываюсь. Я ясно ощущал высокий стиль слов и поступков, чистоту намерений и помыслов. Было во всем этом что-то такое, что не оставляло равнодушным, что ровным счетом ничего не оставляло от равнодушия. Было, это точно было! Это было со мной и с теми, кто пришел раньше меня. Была не только болезнь роста, -- безусловно, имел место и сам рост. Поэтому я не ограничивал себя одной только задачей установить причины, вследствие которых общепринятые религиозные термины обнаруживают на поверку отсутствие позитивного содержания. Я не мог не подчиниться категорическому требованию разобраться и желанию понять, что происходит с человеком, когда из его культурного опыта вместе с этим содержанием выпадает то напряжение, тот поиск и та духовная борьба, которые, по выражению философа, стали для человека самым серьезным из всего, что он знал и пережил. Я предполагал, я хотел найти подтверждение тому, что что-то все-таки остается.

Теперь, когда работа закончена, я чувствую себя усталым путником, возвратившимся из дальних стран. Я был бесконечно далеко от дома, моя нога ступала по неведомым, экзотическим местам, и там мне открылись удивительные и, в то же время, простые вещи. Не знаю, может быть, я опять сказал непонятно, но по-другому я сказать не мог и не знаю, можно ли об этом сказать по-другому. Знаю только, что тот груз, который так долго обременял меня, теперь уже более не тяготит.

На этот раз мне больше нечего добавить.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце