URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Генифе П. Политика революционного террора 1789-1794. Перевод с французского
Id: 7491
 
429 руб.

Политика революционного террора 1789-1794. Перевод с французского

URSS. 2003. 320 с. Твердый переплет. ISBN 5-354-00221-4.

 Аннотация

Книга известного историка Патриса Генифе, вызвавшая во Франции широкий общественный резонанс, посвящена феномену революционного террора. На примере событий 1789-1794 гг. автор подробно анализирует социологический, психологический, политический и дискурсивный аспекты политики террора, развенчивая многочисленные мифы, существующие в историографии Французской революции.


 Оглавление

От редактора перевода
Введение
I Насилие и Террор
 Между насилием и террором
 Польза великих примеров
 Чрезвычайные законы и законы террористические
 Террор и легитимное правительство
 Истребление -- высшая стадия Террора
II Французская революция и Террор
 Французская революция в зеркале революций
 Революции Американская и Французская
 Наследие абсолютизма
 "Аристократический заговор"
 От оппонента к врагу
III Наставление "Друга народа"
 Деспотизм, диктатура, Террор
 Народное понимание суверенитета
IV Учредительное собрание: между принципами и средствами
 Комитет расследований
 Преступления против нации
 О влиянии аристократических нравов
 Собрание под надзором?
 Поворот 1791 года
V Обстоятельства и война
 Террор и теория обстоятельств
 От Варенна к войне
VI Начальные шаги Террора (1791--1792)
 Первые чрезвычайные законы
 Между войной и чрезвычайщиной
VII Общественный договор как обоснование чрезвычайных мер
 Конституция и чрезвычайное положение
 Общественный договор и чрезвычайные обстоятельства
 Локк и чрезвычайные полномочия
 Размеры народного согласия во II году Республики
 Эмиграция: от преступления к обязанности
 Война, общественное спасение, суверенитет
VIII Якобинизм, демократия и Революция
 Случайность и необходимость: гипотезы
 Якобинизм и демократия
 Якобинский дискурс и Революция
 Якобинская партия?
 "Якобинский дискурс"?
IX Движущие силы Террора
 Революционная динамика
 Зловещий итог
 Анархия и разгул насилия
 "Адские колонны"
 Революционное правление
X Прериаль
 Происхождение закона от 22 прериаля
 Достичь "единства управления"
 Закон и его применение
 "Наказать врагов народа"
 Царство добродетели
XI Идеология и политика
 Робеспьер: республика и добродетель
 От республики к Террору
 Развязка
Именной указатель

 От редактора перевода

Группа российских историков Французской революции XVIII в., принимая решение об издании на русском языке книги Патриса Генифе, одного из ведущих сотрудников Центра политических исследований Раймона Арона (Париж), при переводе руководствовалась следующими соображениями. Во-первых, научной актуальностью книги. На протяжении последних десятилетий и отечественная, и французская историография обходили стороной тему революционного Террора XVIII в. И хотя П.Генифе, не претендуя на исчерпывающее освещение сюжета, предложил не столько исследование, сколько один из возможных вариантов интерпретации Террора, именно его работа, вышедшая в 2000 г., пробила брешь в этой стене молчания и вызвала всплеск самого живого интереса к, казалось бы, "забытой" теме.

Во-вторых, мы хотели дать нашему читателю некоторое представление о круге проблем, активно обсуждаемых сегодня в среде французских интеллектуалов. П.Генифе берет в качестве исходной точки историю Французской революции и поднимается в своих размышлениях на высокий уровень обобщения, рассматривая данный сюжет в широком контексте современных споров о природе и ценностях демократии, ее истоках и традициях. Неудивительно, что его эссе дало повод для острой дискуссии, которая продолжается и по сей день.

А.В.Чудинов

 Введение

О Терроре теперь почти не пишут. Тем не менее, этот центральный эпизод Французской революции, один из наиболее загадочных и вызывающих наибольшие споры, никуда не исчез из нашей новейшей истории. Долгое время он находился в центре внимания историков. Сочинения, посвященные таким темам, как политическая карьера, риторика и взгляды его деятелей, составляют целые библиотеки. Едва ли вся остальная история Революции до и после Террора была предметом, по крайней мере, до последнего времени столь же многочисленных изысканий; особенно -- эпоха, последовавшая за свержением Робеспьера, куда историки совершали лишь редкие вылазки. Еще не так давно Террор рассматривался как наиболее важный момент Французской революции, ее вершина и суть: период до 1793 г. считали полуреволюцией, после 1794 г. -- преданной революцией.

Ситуация изменилась накануне 200-летнего юбилея Революции (1989), когда исследования Франсуа Фюре и других авторов показали радикальный характер и глубину революционного разрыва в 1789 г. С той поры звезда Террора существенно потускнела. Об этом свидетельствует малое число работ о нем за последнее время. 1793 год уступил 1789-му привилегию разрыва со Старым порядком и, более того, свою прежнюю репутацию как раскрывающего глубинный смысл Французской революции. Отныне, чтобы понять, как Франция покончила со своим прошлым, надо изучать историю не Национального конвента, а Учредительного собрания. Иными словами, смысл Революции исчерпывается 1789 г., тогда как 1793Нй трагически показывает невозможность ее "завершить" -- проблема, с которой столкнулись члены Учредительного собрания в конце 1789 г. Террор теперь служит иллюстрацией не принципов Французской революции или ее результатов, а лишь ее бурных перипетий.

Утрата историками интереса к этой теме имеет и другие причины -- упадок социальной истории, долгое время игравшей ведущую роль в объяснении якобинского эпизода Революции, и, в еще большей степени, крушение вместе с коммунизмом надежд, возлагавшихся на революционный путь развития. "Санкюлотерия" исчезла из книг по истории, когда пролетариат перестал быть их излюбленной темой; так же и интерес к Террору сошел на нет по мере того, как угасли революционные настроения. В эпоху, когда единственной перспективой развития современного общества становится демократия, общественное внимание неминуемо обращается к моменту ее зарождения -- к 1789 г. -- и, напротив, избегает мрачных дней 1793Нго, в коих некогда видели первый акт революции будущего, которая однажды покончит с буржуазией и с такими уловками, прикрывающими ее господство, как демократия и права человека. Кто ныне осмелится прославлять Террор с искренностью Альбера Матьеза, называвшим его "кровавым горнилом, в котором вырабатывалась будущая демократия на развалинах всего того, что было связано со старым порядком"?

Цитируя этот текст, нельзя также не вспомнить, насколько история Террора искажалась многими ее исследователями. Сделанное в данном отношении Матьезом весьма характерно для той историографии, где эрудиция всегда сочеталась с истолкованием на свой лад всех спорных моментов. От Альбера Матьеза до Жоржа Лефевра и Альбера Собуля революционной историографии часто принадлежал решающий вклад в установлении фактов, но при этом открытие этих фактов никогда не сопровождалось изменением интерпретации, даже если они доказывали ее ошибочность, а то и абсурдность. Яркий пример тому -- диссертация Альбера Собуля о парижских санкюлотах, ставшая бесподобным опровержением той самой марксистской интерпретации, бдительным стражем которой старался быть автор. Несправедливо забытая книга Даниэля Герена "Классовая борьба при Первой республике в 1793--1797 гг.", впервые опубликованная в 1946 г. и переизданная с исправлениями в 1968 г., была, без сомнения, последней, которую можно отнести к этой, долгое время доминировавшей традиции. Конечно, анархист Герен предложил совершенно иное объяснение Террору, чем коммунист Собуль, и ни в коей мере не разделял обожествления Матьезом Робеспьера, предпочитая Неподкупному Жака Ру и  Бабеф, Франсуа Ноэль /Гракх/ (Babeuf, Francois No\"el, dit Gracchus)Бабефа, а якобинцам -- "бешеных" и участников "Заговора равных". Но, подобно предшественникам и собратьям-оппонентам, он поставил свою эрудицию на службу трактовке, по меньшей мере, фантастической. В данном отношении его сочинение знаменует собою итоговый рубеж этой историографической традиции. Продолжая свое существование и после 1960--1970Нх гг., она утратила свое фактологическое наполнение, в определенной степени "искупавшее" тенденциозность выводов.

Книга Даниэля Герена, ставшая важным вкладом в изучение нередко слабо освещавшейся борьбы за власть во II году Республики, продемонстрировала в утрированном виде и такую общую черту многочисленных трудов о Терроре, как сознательное замалчивание его политического содержания. В действительности же изложенные в этих работах факты доказывают наличие последнего: Террор -- это, прежде всего, событие политическое, в котором действия отдельных лиц приобретают такую значимость, какую редко когда-либо еще можно наблюдать с подобной очевидностью. Однако указанные авторы далеки от того, чтобы делать отсюда соответствующие выводы, а предпочитают, даже пренебрегая реальностью, наполнять этот театр теней, где считанные индивиды за кулисами власти борются друг против друга, неисчислимыми массами и могучими социальными силами, лишь бы только придать происшедшему видимость присущей революциям объективности.

Справедливость обязывает заметить, что история Террора ничуть не меньше искажалась и авторами, враждебными Революции. Здесь Тэн продолжает пользоваться авторитетом, а Террор рассматривается, в лучшем случае, как захват власти толпой негодяев, мятежников и фанатиков, а в худшем -- как неизбежный результат не столько самой Революции, сколько ее принципов. В то время, как одни ссылаются на обстоятельства, другие осуждают идеи равенства и суверенитета народа; для одних во всем виноваты эмигранты, для других -- Руссо. Понятно, что такой диалог глухих не способствует спокойному обсуждению и не позволяет установить истину. Тема Террора как предмет исторического исследования напоминает опустевшее поле боя двух непримиримых армий -- разрушения повсюду. Битва закончилась с гибелью сражавшихся, и на развалины опустилась тишина. Теперь-то, может быть, и настал подходящий момент вынести беспристрастное суждение об одной из величайших трагедий французской истории.

* * *

Таким образом, при написании этого эссе о политике Террора полемика меньше всего входила в мои намерения. Заглавие достаточно точно определяет цели исследования. Это -- не новая история Террора. Ее, в основном, еще только предстоит написать. Если не брать в расчет общие работы о Французской революции, то со времени появления давней и весьма неровной книги Мортимера Терно никто из историков не пытался детально проследить перипетии Террора и нарисовать его более или менее полную картину. А ведь некоторые из его эпизодов до сих мало изучены. Например, "Великий террор", начало которому положил закон от 22 прериаля (10 июня 1794 г.) и который, как заметил Франсуа Фюре в 1992 г., до сих пор не стал предметом сколько-нибудь убедительного монографического исследования или статьи. Также еще многое предстоит сделать для изучения истории Террора в провинции. Я не говорю здесь о тех весьма многочисленных историках, кто считает возможным описывать развитие событий на местах по аналогии с тем, что происходило в столице. Механическое перенесение на провинцию истории Террора в Париже мало что дает для понимания этого феномена. Я мечтаю скорее о другой истории. Отбросив тезис о мнимом единстве нации, она бы изучала опыт каждой из местностей со всеми его характерными особенностями. Отказавшись от того, чтобы априори идентифицировать людей в качестве фельянов и якобинцев, жирондистов и монтаньяров, и от того, чтобы делить историю на периоды в соответствии со сменой правительств и законодательных собраний, она старалась бы выявить стимулы, связи и интересы, которые реально определяли принадлежность людей к различным противоборствующим группам и лежали в основе конфликтов того времени. Такую работу еще только предстоит провести. Отправным пунктом для подобной истории могла бы послужить книга Колина Лукаса о миссии члена Конвента Жавога в департамент Луара, представляющая собою одну из редких попыток понять местные особенности Террора и выявить стоявшие за ним интересы и политические устремления.

Итак, читатель найдет здесь не историю Террора, а нечто более скромное -- размышления о политике Террора и о революционном насилии. Слово "Террор" в данном контексте обозначает не период Революции от сентябрьских убийств 1792 г. до падения Робеспьера в июле 1794 г., а тип революционной политики -- применение насилия и принуждения в политических целях при попустительстве закона. Подобная дефиниция позволяет следующим образом очертить поле исследования: здесь будет рассматриваться больше Париж, чем провинция; больше центр, чем периферия; больше законодательные собрания, чем местные комитеты; больше верхушка, чем низы; больше вдохновители, чем исполнители; и, наконец, больше гонители и палачи, чем жертвы.

Последний пункт требует небольшого пояснения. Описание совершенных революционерами жестокостей и страданий их жертв долгое время было любимой темой контрреволюции. Трагический конец принцессы Ламбаль и оскорбления, нанесенные королеве, принадлежат к числу непременных обвинений, выдвигавшихся против Революции. Нет и речи о том, чтобы отрицать ужасы, выпавшие на долю обеих. Однако исследование, проводимое с единственным намерением вызвать сострадание, имеет один большой недостаток: оно избавляет и автора, и читателя от всяких мыслительных усилий. Это -- одна из причин того, почему, рассказывая о жестоких временах, лучше придерживаться более или менее бесстрастного тона. Последнее тем более необходимо, что о жертвах, на которые долгое время ссылались как на свидетельство "преступного" характера Революции, сегодня упоминают, доказывая ее невиновность. Я имею в виду недавнее освоение темы Террора культурологической историей. Подчеркивая преимущественно антропологические корни насилия и акцентируя внимание на сопровождавших его в определенную эпоху и в определенном контексте ритуалах, подобный способ рассмотрения Террора превращает совершенно реальные преступления, где, согласно знаменитой фразе, кровь пахнет кровью, в представления, "образы" и даже галлюцинации. Хуже того, при изучении такого предмета, как Террор, культурологический подход, смягчая, подобно своеобразной пуховой перине, трагический характер этого явления, затеняет и его политическое содержание. Связь Террора с вопросами власти, суверенитета исчезает, а на смену ей приходят россказни о проявлениях нового образа жизни и мысли, о возрождении искусства, об углублении равенства, о решающих успехах социальной интеграции и политики исключения всяких отличий. Террор -- это феномен не культуры, а политики. Может быть, он даже является крайним выражением самой сути политики.

Историки слишком часто объясняли Террор страхом или фанатизмом. Страхом -- считая, что опасность разбудила в людях скрытые инстинкты, вылившиеся в стремление перебить всех, кого считали виновными, или принудить их к бездействию посредством запугивания. Фанатизмом -- рассматривая Террор как средство перекроить реальность в соответствии с требованиями системы, рожденной в заоблачном мире идей. Но первое объяснение ничего не говорит о том, почему революционеры боялись опасностей, порою воображаемых. Второе точно так же умалчивает о том, почему после того, как наиболее фанатичные, в конце концов, пришли к власти, одни из них устранили других. Как мы увидим далее, Террор не является ни продуктом идеологии, ни реакцией на обстоятельства. В нем не надо винить ни идею прав человека, ни заговоры эмигрантов в Кобленце, ни даже якобинскую утопию добродетели. Он -- результат динамики французской революции, как и динамики любой революции. В данном отношении он составляет саму суть данной Революции, как и любой революции вообще. Но он также служит моментом истины для Французской революции. Не потому, что он, как полагал Огюстен Кошен, разоблачил лживость демократии, но потому, что стал трагическим опровержением ряда иллюзий, возникших в 1789 г. Прежде всего -- иллюзии разрыва. Революционеры 1789 г. верили в возможность создания нового мира. Революционеры 1793 г., сами того не желая и не понимая, под обманчивым прикрытием риторики, доведшей идею разрыва до самой крайней степени, в действительности войною связали порванные нити национальной истории. Они разорили королевскую усыпальницу в Сен-Дени, но их армии пошли теми же дорогами, которыми ранее шагали солдаты короля. И еще -- иллюзию о том, что возможна прозрачная и безопасная власть. Террор показал то, что в обычные времена было скрыто, а именно -- что всякий суверенитет, как подметил Жозеф де Местр, "абсолютен по своей природе" и всегда порождает, несмотря на любые конституционные предосторожности, "абсолютную власть, способную безнаказанно творить зло". В этом смысле Террор иллюстрирует не столько последствия установления неограниченной власти, сколько скрытую сторону власти как таковой. Он вытекает из самой ее природы.

* * *

Выше я уже отмечал, что рассмотрение Террора в качестве инструмента революционной политики позволяет ограничить поле исследования, но в то же время подобная дефиниция в некотором отношении вынуждает его и расширить. Действительно, при таком понимании Террора определить его хронологические границы оказывается весьма непросто.

Террор с большой буквы -- это название периода Революции. Однако тот же самый термин с маленькой буквы, обозначающий в более широком смысле насилие и чрезвычайные правовые меры, может быть применен по отношению к столь обширному спектру событий, что выйдет за те рамки, которыми его обычно датируют.

Официально Террор начался 5 сентября 1793 г., когда Конвент поставил его "в порядок дня" под нажимом парижских секций; окончился же он 9 термидора II года (27 июля 1794 г.), когда был свергнут Робеспьер. Впрочем, в представлении победивших термидорианцев смерть Неподкупного означала конец не Террора, а лишь "эксцессов" Террора. Однако падение диктатуры робеспьеристов, ослабив тиски принуждения и страха, в течение нескольких недель привело к разрушению политического и правового механизма, создававшегося с 1793 г. Закрытием якобинских клубов, проведенным в декабре 1794 г. процессом над Каррье, обвинявшимся в потоплениях людей в Нанте, возвращением в Конвент жирондистов, подвергшихся преследованиям в июне 1793 г., привлечением к ответственности бывших членов Комитета общественного спасения и Комитета общей безопасности, хотя те и сыграли решающую роль в свержении робеспьеристов, термидорианцы, во многом вопреки своим намерениям, все больше придавали прекращению Террора необратимый характер и то значение, которого оно сначала не имело. "Термидорианская реакция", развивавшаяся без какого-либо продуманного плана, но все больше укреплявшаяся в 1795 г., должна была, в конце концов, привести Революцию к решению задачи, которая стояла перед ней с 1789 г. и выполнение которой прервал период Террора, а именно -- дать Франции новые государственные институты. В таком, строго ограниченном смысле 9 термидора, действительно, означает конец Террора.

Но если Террор как государственная система с этого времени стал достоянием прошлого, то Террор как средство управления отнюдь не исчез. Есть многочисленные примеры совершения актов террора и в дальнейшем: ссылка без суда, по декрету от 1 апреля 1795 г., Барера, Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа и Вадье; решение о расстреле взятых в плен эмигрантов на Кибероне, принятое Конвентом 27 июля 1795 г. -- в тот самый день, когда он отмечал первую годовщину свержения "тирана"; закон от 25 октября 1795 г., подтвердивший акты 1792 и 1793 гг. против неприсягнувших священников и восстановивший по отношению к дворянам закон о подозрительных от 17 сентября 1793 г.; депортации без суда после антипарламентского государственного переворота 4 сентября 1797 г. и т.д.9 термидора перевернуло лишь одну из страниц в истории Террора, но не завершило  ее.

Таким образом, имеет место некоторая неопределенность относительно времени окончания Террора, и еще большая неопределенность -- относительно времени его начала. Хотя Террор был поставлен в порядок дня в сентябре 1793 г., механизмы, позволившие привести его в действие, существовали к тому моменту уже в течение нескольких месяцев. Революционный трибунал, комитеты бдительности на местах и Комитет общественного спасения были учреждены в марте--апреле 1793 г. Но и создание их тоже не может считаться исходным пунктом Террора. "Первым Террором" называют события августа--сентября 1792 г., последовавшие за свержением королевской власти, -- создание "Чрезвычайного уголовного трибунала", домашние обыски и резня заключенных. Фактически же Террор начался еще раньше. Чрезвычайные меры Законодательного собрания в 1791 и в 1792 гг. против эмигрантов и тех священников, кто отказался принести присягу в соответствии с гражданским устройством духовенства, продемонстрировали стремление запугать сопротивлявшихся Революции. Однако можно пойти дальше и обратиться к еще более раннему периоду, чем начало работы Законодательного собрания 1 октября 1791 г., а именно -- к 1789 г., т.е. к самому началу Революции, чтобы увидеть первые расправы и услышать первые призывы к принятию чрезвычайных законов в виду "грозящих отечеству опасностей". Действительно, уже в июле 1789 г. возникли первые точечные проявления насилия, сопровождавшиеся убийствами, как в Париже, так и в провинции; в сентябре Марат выпустил первый номер "Друга народа"; в октябре Парижский муниципалитет учредил Комитет расследований для розыска заговорщиков.

Задолго до первого террора 1792 г. и Террора 1793--1794 гг. имел место так называемый "Террор, предшествующий Террору", который совпал по времени с началом Революции или, по меньшей мере, последовал за ним столь скоро (Генеральные штаты собрались в мае 1789 г., а взрыв насилия произошел в июле), что можно сказать: история Террора началась с историей Революции и закончилась с нею же. Принимая во внимание одновременное начало Революции и насилия, необходимо сразу же отказаться от двух ошибочных положений: 1) что Террор -- результат внешних по отношению к Революции обстоятельств; 2) что он -- плод последующего развития Революции. И хотя мы отсюда не можем без преувеличения сделать вывод, что Террор пронизывает собою всю Французскую революцию или, иначе говоря, что она сама по себе имеет целиком террористический характер, все же надо признать: между Террором и Революцией, начавшимися почти синхронно, сразу же возникла тесная связь, каковую и требуется внимательно исследовать.

* * *

Прежде чем перейти к самому эссе, я хочу поблагодарить всех, кто имел любезность прочитать рукопись и позволил мне своими замечаниями и предложениями ее улучшить -- по крайней мере, я на это надеюсь. Пусть Бронислав Бачко, Оливье Шопен, Ян Фошуа, Марсель Гоше, Стефано Маннони, Мона Озуф, Жак Ревель и Пьер Розанваллон найдут здесь свидетельство моей благодарности. Я признателен Рану Алеви за его терпение, советы и требовательное внимание. И, наконец, спасибо Роберто Мартуччи, который, пригласив меня читать весною 1997 г. лекции о Терроре студентам университета в Мачерата (Macerata), подал мне идею этой книги.


 Об авторе

Патрис Генифе -- один из крупнейших в современной Франции специалистов по истории Французской революции XVIII в. Преподает в Высшей школе исследований по общественным наукам в Париже. Автор многочисленных работ, в том числе монографии "Число и разум. Французская революция и выборы" (1993).
 
© URSS 2016.

Информация о Продавце