URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Тихонова Е.Ю. Мировоззрение молодого Белинского
Id: 583
 

Мировоззрение молодого Белинского.

URSS. 1998. 120 с. Мягкая обложка. ISBN 5-8360-0820-5.
Обращаем Ваше внимание, что книги с пометкой "Предварительный заказ!" невозможно купить сразу. Если такие книги содержатся в Вашем заказе, их цена и стоимость доставки не учитываются в общей стоимости заказа. В течение 1-3 дней по электронной почте или СМС мы уточним наличие этих книг или отсутствие возможности их приобретения и сообщим окончательную стоимость заказа.

 Аннотация

В книге представлено комплексное исследование общественных, философских и эстетических взглядов В.Г.Белинского 1834--1837 гг.: влияния на них философии Шеллинга, Фихте и Гегеля, эстетики Шиллера и йенских романтиков, русского «любомудрия» 1820-х -- начала 1830-х [г.; усвоения критиком традиций немецкой философии и предшествовавшей ему русской общественной мысли и вместе с тем создания на этой основе качественно новой эстетической теории. Прослеживаются истоки прорыва Белинского из классического идеализма к реалистическому мировосприятию. Впервые проводится полное и всестороннее изучение журнала «Московский наблюдатель» 1838--1839 гг. как органа кружка Станкевича и выразителя социальных убеждений и литературных пристрастий зарождавшейся русской интеллигенции.


 Оглавление

Предисловие
Введение
В. Г. Белинский и общественная мысль России
Эстетические взгляды В. Г. Белинского периода работы в "Телескопе"
Роль Фихте в формировании мировоззрения В. Г. Белинского
Разумна ли действительность?
Заключение
Приложение
Содержание

 Предисловие

"Поэт в России больше, чем поэт...". В этой строке нашего современника -- сокровенная суть значимости поэта в духовной жизни русского общества. Так повелось издавна. То же можно сказать о журналистике, литературной критике в особенности. В силу русских политических условий журнал был не просто общественной трибуной; его душа, литературная критика стала выразителем нравственных и интеллектуальных запросов времени. Эту высокую планку установил в России Виссарион Белинский. Именно Белинский -- критик и мыслитель -- преломил со свойственной его натуре страстной, бескомпромиссной устремленностью к истине тот момент в движении русской мысли, когда самоидентификация России, ее осмысление как исторического феномена, стало остро актуально. Задачу эту взяла на себя зарождавшаяся русская интеллигенция, одним из родоначальников которой предстает Белинский.

История сыграла злую шутку с идейным наследием великого критика. В недавнем прошлом его имя было прочно вогнано в идеологическую обойму, обозначенную понятием "революционный демократ". Данное обстоятельство обеспечило неиссякавшее внимание к Белинскому гуманитариев разного научного профиля -- от литературоведов до историков и философов. Не умаляя позитивных результатов в изучении жизни и творчества Белинского, его роли в общественной жизни и журнальной раскладке своего времени, следует сказать, что подлинный Белинский, Белинский ищущий, страдающий, увлекающийся и безжалостно отбрасывающий овладевавшие им фантомы во имя единственного императива: человек, его самоценность, его благополучие был подогнан под жесткую идеологическую схему с четко очерченными социальными и политическими параметрами. Он был препарирован и в результате капитально искажен, подчас откровенно подчинен сиюминутным политическим целям, как, например, в апелляции к его имени в период кампании "борьбы с космополитизмом". Предлагаемая вниманию читателей книга Елены Тихоновой -- один из первых подступов к спокойному, неидеологизированному, научному прочтению яркой страницы истории русской культуры -- мировоззрения Белинского, который и поныне остается ее значительнейшим явлением. Его провидческие прорывы отвечают на актуальнейшие вопросы, поставленные временем перед современной Россией.

Не теряя своего самостоятельного значения, данное исследование, посвященное началу идейного пути будущего властителя дум Молодой России, предваряет подготовленное автором масштабное полотно, воссоздающее множественность граней идейных исканий Белинского в контексте современной ему общественной мысли.

Евг. Рудницкая


 Введение

Предлагаемая читателю работа посвящена мировоззрению молодого Белинского и охватывает период с появления в "Телескопе" "Литературных мечтаний" до начала 1838 г. Обычно исследователи предпочитали либо более узкие, либо более широкие хронологические рамки. Периодизация здесь весьма условна, границы разных этапов жизни Белинского не прослеживаются с достаточной четкостью. Думается, что выбранный нами период по своему содержанию и значению может быть выделен как нечто целое.

В работе сделана попытка изучить мировоззрение Белинского 1834--1837 гг. комплексно. Такой подход представляется наиболее плодотворным, поскольку русской общественной мысли того времени свойствен широкий охват проблем бытия и сознания, всех отраслей знаний о человеке, свободный переход от общих метафизических постулатов к конкретным фактам. Однако, автор не ставит своей целью проанализировать все аспекты творчества Белинского; выделен ряд наиболее спорных и интересных, с моей точки зрения, вопросов. Если книга вызовет у кого-то желание перечитать статьи и письма Белинского, поможет в разработке нетрадиционных подходов к его наследию, -- я буду считать свою задачу выполненной.

"Никто сам собою ничего не делает ни великого, ни малого; но, оглядевшись вокруг себя, всякий начинает или продолжать, или отрицать сделанное прежде его: это закон исторического развития". Эту мысль не стоит забывать и при рассмотрении творчества самого критика: изучение его в отрыве от русской и мировой философии невозможно. История ставит в более благоприятное положение тех, кому выпадает на долю "продолжать", давая им преимущество и перед самыми талантливыми "ниспровергателями". Вопреки складывающемуся порой мнению, Белинский был "продолжателем", наследником эстетики Шиллера и йенских романтиков, философии Фихте, Шеллинга и Гегеля, русской критической мысли последекабристского десятилетия. Идеи предшественников сконцентрированы, индивидуализированы и переосмыслены в его творчестве 1830-х гг. Белинский как бы "похитил" их открытия, подарив им новую жизнь, придав ту остроту звучания, которой они были лишены в прежнем контексте. Вместе с тем, в его произведениях намечены пути и заложены основы ряда будущих течений русской общественной мысли. "Белинский был Пушкиным нашей литературной науки: в нем почти все ее начала и истоки, все элементы ее последующего развития".

Раннее творчество Белинского -- непосредственно и задушевно. Особую неповторимость придают ему неожиданные переходы от высокого пафоса и лиризма к иронии, порой к сарказму. В первых его статьях много полемического задора: с энтузиазмом молодого рыцаря зовет он на бой своих противников. При этом, однако, стилю Белинского присуща строгость и гармоническая уравновешенность классического литературоведения. Свою задачу он видит не в скрупулезном выявлении и оригинальном обыгрывании деталей, но в определении общего хода литературного процесса и значения крупнейших художественных явлений. Характер критики Белинского обусловлен местом основоположника, которое занимает он в русской науке о литературе: это не столько освежающая ум читателя игра, основанная на сопоставлении и противопоставлении художественных приемов, сколько выявление основных закономерностей творчества.

"Телескопский" период жизни Белинского, казалось бы, освещен достаточно подробно. Однако для дальнейшего стимула изучения общественной мысли необходимо во многом пересмотреть его методы, освободиться от закрепившихся в сознании догм. Вместе с тем, надо выявить и сохранить плодотворные подходы к творчеству Белинского, предложенные нашей историографией, -- с тем, чтобы поставить их на пути разрушительных для культуры и гуманитарной науки нигилистических тенденций в отношении к русской демократии.

Предлагаемый историографический очерк не претендует на всестороннее решение данной проблемы. Мы лишь кратко остановимся на наиболее заметных исследованиях начального периода творчества критика, а также на типичных методологических изъянах, с которыми встречаешься в трудах о нем.

Интерес к первым произведениям Белинского был значительным уже в дореволюционной литературе. Начало их научного анализа положил Н. Г. Чернышевский. Его "Очеркам гоголевского периода русской литературы" присущ историзм, стремление проследить связь ранних статей Белинского с предшествующей общественной мыслью, выявить новаторство его критики. Чернышевский сумел ощутить "традиционность", в хорошем смысле, творчества Белинского, верно отметив, что вопреки унаследованному им, популярному в то время тезису "у нас нет литературы", Белинский отнесся к ней бережнее шеллингианско-романтический критики, воссоздавая все, имеющее историческое значение.

1"Очерки" не свободны от неточностей (так, их автор полагал, что уже в 1835--1836 гг. Белинский находился под влиянием Гегеля), вполне, впрочем, извинительных, если учесть, что в середине 50-х гг. биография Белинского была мало известна, и даже имя его еще находилось под запретом. Но есть в труде Чернышевского и более серьезные ошибки, отчасти унаследованные затем историографией марксистской ориентации. Принижение значения системы Шеллинга, которую Чернышевский рассматривал лишь как "материал" для гегелевских построений, было вообще в духе того времени: кумир 20-х -- начала 30-х гг. низводится затем до уровня второстепенного философа, и восстановление справедливого отношения к "сопернику" Гегеля начинается лишь в XX в. Более значительный недостаток "Очерков" заключен в призыве рассматривать гения как безликого исполнителя велений эпохи: "...оставим в стороне личность Белинского: он был только слугою исторической потребности..., мысль всецело принадлежит его времени...". Как и утверждение, что за спиной исторического деятеля всегда стоит некий "дублер", готовый заменить его, чтобы продолжать осуществлять процесс в предопределенном направлении, представление об отделившейся от человека "идее времени" -- лишь иллюзия. Не "дух времени" высказывает себя через личность, но конкретные люди, анализируя и обобщая свои настроения, создают "идейную атмосферу" эпохи. Причем каждый мыслитель или художник слышит только те звуки "голоса времени", которые может уловить его ухо; остальное так и уходит в вечность "вещью в себе", и ничего не зная о нем, мы думаем, что эпоха выдвинула ровно столько "рупоров", сколько требовалось для ее полного самовыражения.

Книга А. Н. Пыпина "Белинский, его жизнь и переписка" (СПб., 1876) стала первой подробной биографией критика, основанной на письмах и воспоминаниях, спасенных автором от гибели и забвения. Пыпин подметил свойственное молодому Белинскому двоение между философским осмыслением действительности и ее нравственным восприятием. В досоветской историографии оно породило два направления в подходе к философским возможностям критика.

Первое утверждало, что не стоит искать у Белинского целостной и оригинальной теоретической концепции, приписывая это не его неспособности к отвлеченному мышлению (враждебная Белинскому историография не учитывается здесь как не имеющая научной ценности), но отсутствию почвы для развития русской философии. Значение Белинского это направление видело в его нравственном влиянии на русскую культуру, в его "великом сердце". Страстность Белинского-теоретика шокировала тех, кто привык к величаво-торжественному слогу философских трудов; его ясная образная речь казалась слишком "ненаучной" и слишком понятной для жреца метафизики.

Н. К. Михайловский считал устойчивой стороной мировоззрения Белинского лишь эстетическую: "...как только эстетическое явление осложнялось философскими и нравственно-политическими началами, так чутье правды более или менее изменяло ему, между тем как жажда оставалась все та же, и это-то и делало из него великомученика правды...". По мнению Михайловского, такое положение Белинского объяснялось отсутствием в русской истории положительных основ, в виду чего сильная, талантливая личность в России обречена на отрицание устоев прошлого без прочной опоры для нового. Этот взгляд не лишен действительного смысла, но на примере Белинского он мало оправдывается: "традиция" играла для него большую роль, и в своих "отрицаниях" он был, пожалуй, осторожнее многих других левых деятелей.

Иное направление в дореволюционном "белинсковедении" охватывало людей разных политических убеждений, объединенных, однако, отношением к Белинскому как к значительному, хотя и своеобразному по форме своих теоретических поисков, философу. Если под философией не подразумевать "нечто бесконечно-удаленное от человеческих радостей и скорбей", писал М. М. Филиппов, то не будет причин отрешать от нее Белинского. По мнению И. И. Иванова, неустойчивость общетеоретических концепций Белинского осуждалась теми, кто не понимал, что он стоит у истоков русской философии, являясь предтечей многих ее последующих школ. "Мы думаем, что у него (Белинского. -- Е. Т.) было огромное чутье теоретической истины...", замечал Г. В. Плеханов.

Нет необходимости особо останавливаться здесь на работах последнего, поскольку интерес его был, главным образом, направлен на более позднее время жизни критика. Статьи Плеханова, несомненно являются большим вкладом в изучение творчества Белинского, хотя снисходительные нотки в отношении домарксистской общественной мысли неоправданны. Ряд истин, до которых "не дорос" Белинский, теперь поражают своей наивностью в гораздо большей степени, чем раздумья идеалистов 30-х годов, "незрелость" коих отмечал первый русский марксист. Тем не менее, работы Плеханова поучительны и полезны для историка, потому что написаны "от себя", с позиций неказенной убежденности, а такие произведения, если они талантливы, сами становятся фактом общественной мысли.

К исследователям, нашедшим в Белинском истинно философскую натуру, принадлежал и П. Н. Милюков, работы которого во многом обогащают и современного читателя. Милюков ощутил "конкретность" философии Белинского, состоящую в постоянной поверке теории опытом собственных личных и общественных отношений. Анализ формирования философской мысли критика в его переписке достигает у Милюкова большой глубины; в полемике с С. А. Венгеровым им сделаны любопытные, хотя и не бесспорные замечания о понимании Белинским народности, художественных направлений и т.д.

В дореволюционной историографии интерес биографов Белинского привлекали прежде всего "литературные" его статьи в "Телескопе"; период второй половины 1836--1837 годов выпадал из поля зрения ученых. Вопрос о соотношении фихтевских и гегелевских мотивов в мировоззрении Белинского этих годов оставался неясным: так, в письме к Д. П. Иванову видели доказательство перехода Белинского на примиренческие позиции. Преувеличивалось тяготение его эстетики к романтизму, поскольку сама проблема взаимодействия романтических и реалистических элементов в литературе и критике 30-х годов не была разработана.

Надо сказать, что еще до революции проявился подход к творчеству Белинского с вульгарно-социологических и левацких позиций, от которого страдала и литература последующих десятилетий. В книге П. С. Когана "Белинский и его время" (М., 1911) молодой Белинский обвинялся в преклонении перед господствующими классами, в недооценке народа, в преувеличении значения интеллигенции в общественной жизни и т.д. Желание подать раннее творчество Белинского в определенном идейном срезе заглушало в авторе чувство справедливости; так, он упрекал критика за отсутствие в подцензурных статьях протеста против крепостного права. Но иные из перечисленных "преступлений" Белинского действительно имели место: он и впрямь отводил интеллигенции огромную социальную роль, чем вызвал и вызывает раздражение представителей некоторых идейных толков.

Советская историография о Белинском, как и вся гуманитарная отрасль знания, развивалась трудно. Мыслителям, не считавшимся достойным внимания, в какой-то степени "повезло" больше (если говорить о нынешней их репутации в общественном мнении), чем тем, кто попал в "положительные" герои и стал невольным орудием идеологической борьбы. Думается, что на восстановление (основы которого уже заложены рядом работ) подлинного облика "популярных" в прежние годы деятелей, являющихся в своем неотредактированном виде гордостью нашей культуры, должно быть сейчас обращено внимание историков.

После революции в изучении творчества молодого Белинского наступил большой перерыв. Центр тяжести стал переноситься на петербургский период его жизни; 30-е годы рассматривались как сугубо подготовительный этап и говорить о нем в силу изобилия "идеалистических" ошибок считалось неловким. К тому же невозможно было изучать первые работы Белинского, не учитывая влияния на них немецкой философии, объявленной в то время реакционной и националистической.

Конечно, молодость является переходом к состоянию зрелости, но ведь каждый возраст -- переход, и нет "вечных", "главных" возрастов. На каждом этапе своего бытия мы живем, а не копим силы для будущего. Позднее творчество Белинского не заменяет и не перекрывает его первых произведений, подкупающих удивительной непосредственностью самовыражения и силой отклика на все впечатления, хотя бы частичная утрата которых является неизбежной платой за приобретаемые опыт и мудрость.

В 40--50-е годы появляются работы, внесшие свой вклад в изучение мировоззрения раннего Белинского. П. И. Лебедев-Полянский в книге "В. Г. Белинский. Литературно-критическая деятельность" (М.; Л., 1945) остановился на начальном этапе жизни критика. Помимо "необходимых" осуждений немецкой идеалистической философии в ней содержалась довольно развернутая характеристика концепций Шеллинга и Фихте, что давало читателю возможность сопоставить их с положениями Белинского. Автор проанализировал взгляды Белинского на творчество, но его вывод об отсутствии у критика твердых критериев определения качества его результатов представляется не совсем верным. Зато утверждение о тесном взаимодействии романтических и реалистических тенденций в литературе того времени давало верный ориентир для исследования эстетики Белинского.

1В статье З. В. Смирновой о становлении философских взглядов Белинского показана связь его "кавказских" писем, в частности письма Д. П. Иванову, с "фихтеанскими" исканиями 1836 года. Я разделяю ее мнение (впоследствии поддержанное В. Г. Березиной), что в данном письме еще рано искать настроений периода "примирения". Книга М. Я. Полякова "Белинский в Москве" (М., 1948) заслуживает внимания как одна из первых попыток остановиться на раннем творчестве Белинского, хотя некоторые ее выводы представляются малоубедительными. Так, явно преувеличено влияние на Белинского декабристов и П. Я. Чаадаева; объявлено, что его революционность 1836 года никак не вытекала из якобы умеренной теории Фихте, тогда как на самом деле политический настрой немецкого философа был радикальнее соответственных взглядов молодого русского мыслителя. Верно утверждение автора о стремлении Белинского преодолеть духовный разрыв общества и народа путем соединения самобытной народной культуры с европейским просвещением, носителем которого выступали образованные классы. Для некоторых исследователей оно, впрочем, прозвучало чуть ли не кощунством, поскольку Белинскому, в их представлении, было не к лицу приглашать дворян благодетельствовать народ своими знаниями. В действительности Белинский отличал общенациональную "дворянскую" культуру от культуры светской, кастово-ограниченной; причем первую, как способную к дальнейшему развитию и обогащению, ставил выше древних народных традиций.

Конец 1940-х -- начало 1950-х годов плодотворны в плане изучения источников, отразивших жизнь и мировоззрение Белинского. В 1950 году вышла серьезная источниковедческая работа Ю. Г. Оксмана о письмах Белинского и его корреспондентов, а также их публикациях. Появились два первых тома монографии В. С. Нечаевой. Как наиболее полная биография Белинского и обстоятельный обзор источников она остается незаменимой, но в теоретическом аспекте ей не хватает концепционной цельности. В ней подробно рисуется обстановка жизни Белинского, "исторический фон", выявляется круг знакомств и круг чтения, но личность его остается в тени, тонет во внешних обстоятельствах. Хочется отметить достаточно необычно по тому времени звучащий сочувственный отзыв о широком трактовании Белинским понятия народа, в котором он "особенно отстаивал его "голову", т.е. интеллигенцию...".

Указанный выше очерк В. Г. Березиной, освятивший "белое пятно" в биографии Белинского, вторую половину 1836-го и 1837-й годы, интересен по реконструкции неизвестной тогда части статьи о Дроздове и незаконченного утраченного сочинения "Переписка двух друзей", сопоставлению взглядов Белинского с теоретическими увлечениями Н. В. Станкевича и М. А. Бакунина, доказательствам связи письма Белинского Д. П. Иванову с настроениями предшествующего периода.

Однако появлялись и такие работы, где научное исследование подменялось набором лозунгов, допускались искажения фактов, откровенно неверное толкование источников. Так, в книге В. И. Степанова "Философские и социологические воззрения В. Г. Белинского" (Минск, 1959) упрек Н. М. Сатина Белинскому за "маратовскую" манеру философствования (речь шла о максимализме этических позиций) трактовался как свидетельство политического радикализма, хотя там же автор утверждал (опять же ошибочно), что еще на Кавказе Белинский смирился с российской действительностью. Противоречия в мировоззрении критика объяснялись не больше, не меньше как тем фактом, что крестьянские массы не стали еще на путь революционной борьбы и т.д.

В последующие годы появились монографии об эстетических взглядах Белинского. К сожалению, они строились по "тематическому" принципу: из произведений критика извлекались высказывания, относящиеся к той или иной эстетической категории с соответствующим их комментарием. Между тем, невозможно без ущерба для усвоения вопроса отделить эстетику Белинского от других сторон его мировоззрения, так же как невозможно понять становления последнего, не вникнув во всю совокупность его жизненных впечатлений. Белинский не был человеком одной идеи; его богатый внутренний мир и творчество находились в постоянном движении в силу органической склонности к сомнению, способности отвергнуть мучительно найденную истину ради новых поисков. При вышеназванном "тематическом" подходе непрестанное личностное и духовное "брожение" критика остается вне поля зрения исследователя, что неизбежно приводит к монотонному цитированию, при котором исследователь обречен подгонять мнения Белинского под некий усредненный вариант, стараясь обойти противоречия, а не объяснить их причины.

Любопытно послушать, как автор книги "Эстетика Белинского" обосновывал выбранную им тематическую композицию. Поскольку всякий мыслитель лишь удовлетворяет запрос эпохи, "случайные" его идеи можно и даже нужно опустить. "Сколько труда потребовалось бы читателю, чтобы собрать эти разбросанные части единого организма, извлечь из столь пестрого материала то, что существенно для нас, что неотделимо от марксистско-ленинской эстетики! Вместо того, чтобы выделить в эстетике Белинского материалистическую традицию, пришлось бы много говорить об идеализме Белинского и тем самым невольно преувеличивать влияние традиций, чуждых и враждебных нам!".

Вот уж действительно откровенный рецепт препарирования теории Белинского, вызванного заботой о читателе, быстро утомляющемся от размышлений и жаждущем лишь готовых выводов. Заметим, что хотя автор ищет во взглядах Белинского "материалистическую" традицию, сам он остается скорее идеалистом. Человек, реальный творец истории и создатель духовных ценностей, не удостаивается внимания, интерес устремлен лишь к некоему "духу" эпохи, который, по мнению исследователя, непременно должен направляться в своем развитии к постулатам, считающимся верными в момент создания им своего труда.

Историку все же необходимо сознавать и помнить, что принципы, принятые его современниками и положенные в основу его суждений, относительны в сравнении с "вечностью", со всей совокупностью духовных ценностей, выработанных человечеством. Наши предки жили отнюдь не с целью приблизиться к теперешнему миросозерцанию, каково бы оно не было, и оправдать его. Они решали свои собственные проблемы, и нам следует входить в мир их интересов без высокомерно-потребительского настроя. Представление, что мы, ныне существующие, стоим на высшей точке столбовой дороги истории, обманчиво; нет такой дороги, а есть лишь бесконечное число извилистых тропок.

Исследователей эстетики Белинского особо занимала его теория идеального и реального искусства. В этом аспекте заслуживает внимания работа А. А. Гаджиева "Концепция "идеальной" поэзии в эстетике В. Г. Белинского". Интересна мысль, что Белинский является не столько теоретиком реализма, сколько основоположником эстетики нового времени, дающей обоснование как реальному, так и "идеальному" художественному методу. "Новая" идеальная поэзия, замечает А. А. Гаджиев, не сводится Белинским к романтизму, но должна восприниматься шире, как лиризм, субъективное художественное мироощущение. Трудно, однако, согласиться с утверждением, что будущее литературы Белинский видел в слиянии идеального и реального направлений; напротив, в отличие от предшествующей эстетики он, по моему убеждению, предполагал их параллельное существование. Конечно, многие реалистические течения заимствовали приемы идеальной поэзии, перекликались с нею, но у Белинского речь шла не о художественных особенностях реалистических школ, но о самой сути двух типов творчества, о соотношении в них идеала и действительности. Поэтому он настаивал на их различении, не считая, однако, что реальная поэзия (в целом более созвучная времени) должна вытеснить поэзию идеальную, ибо искусство -- великая игра, в которой находят себе место все чувствования, проникнутые человечностью.

1970-е -- первая половина 1980-х годов оказались наиболее плодотворными в изучении раннего творчества Белинского. В 1975 году вышло в свет дополненное издание очерка С. И. Машинского о литературной деятельности кружка Станкевича. Несомненным достижением литературоведения стала глава о Станкевиче и его друзьях в книге Л. Я. Гинзбург "О психологической прозе" (Л., 1977). Переживания и искания лучших представителей образованной московской молодежи исследованы в ней как своеобразный и ценный жизненный материал, давший основу высокому психологизму русской классики. Дело не только в том, что члены кружка становились прототипами литературных персонажей, но и в том, что каждый из них выразил собой момент стремления человека 1830-х годов от романтизма к реализму, которое угадала и воспроизвела русская литература. В книге сочетается глубокое проникновение в индивидуальность ее героев с воссозданием определенного типа интеллигента того времени. Переписка Белинского проанализирована на качественно новом уровне. Л. Я. Гинзбург удалось показать, как самоисследование перерастает в письмах Белинского в почти художественный автопортрет, аккумулирующий в себе умственную и нравственную энергию его поколения. Отметим, однако, что несколько странно выглядит предложенная в книге схема развития Белинского от фихтеанства и гегельянства к утопическому социализму. Отказ от освещения переписки второй половины 1840-х годов (вследствие тематики работы) все же не должен был дезориентировать читателей, не все из которых знают, что увлечение идеями утопического социализма сменилось у Белинского в его последние годы иными воззрениями.

Критическому методу и стилю ранних статей Белинского, без понимания которых затрудняется и усвоение его идей, посвящен раздел монографии Б. Ф. Егорова "О мастерстве литературной критики. Жанры, композиция, стиль" (Л., 1980). Книгу Ю. В. Манна "В кружке Станкевича. Историко-литературный очерк" (М., 1983) прочтут с интересом и пользой и те, кто смутно помнит имена Станкевича и Белинского по школьной программе, и те, кто сам занимается их творчеством.

Этапом в изучении московского периода деятельности критика явилась монография Г. А. Соловьева "Эстетические идеи молодого Белинского" (М., 1986). Эстетика Белинского исследуется в ней в развитии и в тесном взаимодействии со всеми аспектами его мировоззрения. Впервые взгляды Белинского на творчество столь развернуто сопоставлены с концепциями Канта и Шеллинга. Автором выявлены особенности его теории: подмечено, например, что эстетические категории интересуют Белинского не сами по себе, но лишь в связи с анализом искусства; что в отличие от представителей философской эстетики он ищет решения эстетических проблем в практике самого искусства, а не в отвлеченных метафизических концепциях. В книге предложена плодотворная для конкретных исследований трактовка соотношения художественного творчества с познанием, обоснована невозможность сведения всеобъемлющей гуманистической сущности искусства к утверждению тех или иных моральных норм. Оригинальность взгляда, меткость наблюдений и умение втянуть читателя в круг нелегких эстетических размышлений выделяет данную работу из ряда аналогичных исследований.

Однако спор с теми, кто пытался подать взгляды Белинского на искусство как родившуюся готовой, сложившуюся с первой статьи теорию, порой заставляет Г. А. Соловьева "перегибать палку" и фиксировать внимание преимущественно на слабостях эстетики молодого Белинского. Конечно, его первые статьи не дали четкого и всеохватывающего объяснения творческого процесса, не расставили окончательно вех на путях дальнейшего развития искусства, но они и не претендовали на выполнение столь трудноосуществимых задач. В недоговоренности суждений критика о творчестве был свой смысл: слишком большая определенность легко могла привести к примитивизации эстетических подходов. Столь же осторожен был Белинский, намечая направления развития литературы; его взгляд на новую идеальную поэзию несколько расплывчат по той причине, что данным понятием он хочет охватить различные художественные течения, утверждающие первичность идеала перед реальностью, и, таким образом, дать им место в литературном процессе.

Спорным представляется мнение, что в "Литературных мечтаниях" есть кипение идей, но еще нет эстетической системы. Белинскому всегда было свойственно стремление к целостному взгляду, к единству методов и решений, проявившееся и в первой его статье. С моей точки зрения, политический радикализм Белинского "фихтеанского" периода преувеличен автором.

Недостатки этой безусловно талантливой работы, как мне кажется, вытекают из сложившегося представления, что человеческая мысль была обречена блуждать в потемках, пока их не разогнал свет учения Маркса. Человек, по Г. А. Соловьеву, оставался загадкой сфинкса до тех пор, "пока его сущность не была раскрыта Марксом". Таким образом, Маркс поставлен на вершину некоей лестницы, вершину, к которой человеческий дух (совсем по Гегелю) восходит по ступеням предшествующих мировоззренческих систем. Думается, однако, что не было и не будет на свете Эдипа, который отгадал бы загадку человека. Мыслители и художники всех поколений лишь приоткрывали завесу этой великой и вечной тайны. В их ряду стоят и Маркс, и Белинский. Духовное наследие Белинского -- не ступень к более совершенному знанию, оно само вершина среди других вершин, ибо неповторимо, не заменимо и обогащает нас теми прозрениями, которые были суждены лишь ему.

Сопоставления эстетических взглядов Белинского с высказываниями Маркса и Энгельса вызывают невольную настороженность. Конечно, исследователь вправе проводить аналогии, но в научном труде они требуют строгого обоснования, особенно когда речь идет о разнородных по своим интересам и духовным организациям исторических деятелях. "Поправлять" эстетику Белинского ссылками на Маркса и Энгельса, очевидно, столь же некорректно, как и подтверждать или опровергать экономическую теорию Маркса отдельными дошедшими до нас мыслями Белинского об экономических отношениях. Не случайно, вопреки стараниям, Г. А. Соловьеву не удалось объяснить, в чем же эстетика Белинского уступала марксистскому пониманию искусства.

Как ни странно, именно в годы гласности стали выходить в свет работы, написанные в русле, казалось бы, канувших в Лету схем. К примеру, в статьях В. В. Соломоновой утверждается, что Белинский "беспощадно" ломал систему идеалистической эстетики, -- даже без уточнений, о какой системе идет речь и почему ее ломка являлась похвальным деянием. Каждое отступление Белинского от Фихте, воплотившего для автора зло и порочность "идеализма", рассматривается как переход на "материалистические" позиции. Примитивное толкование философских категорий приводит к отождествлению материализма с житейским здравомыслием. Тут уж всякий не вовсе глупый человек попадает в разряд материалистов, и остается лишь дивиться столь затянувшемуся спору последних с безумцами, якобы отрицающими реальность мира.

Методологическая беспомощность и откровенная конъюнктурность некоторых "трудов" последних лет являются лишь иной стороной бойкой до распущенности, щеголяющей модной фразой "публицистики", решившей изъять Белинского из русской культуры. Будем надеяться, что бездумный и невежественный нигилизм, к сожалению, действительно свойственный русскому характеру, исчерпает себя, не успев нанести слишком большого вреда. Предлагая вычеркнуть из нашей истории философии ее важнейшие страницы, мы "обижаем" не мыслителей прошлого, но самих себя. Понимание подлинно человечной, несовместимой с ограниченностью и застоем, исполненной честного, мужественного и мудрого отношения к жизни русской демократической мысли, потребность в ней всегда будут являться показателем интеллигентности общества.

* * *

Автор выражает глубокую признательность А. С. Покровскому за помощь при подготовке этой книги.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце