URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Шафранская Э.Ф. Мифопоэтика 'иноэтнокультурного текста' в русской прозе Дины Рубиной
Id: 56906
 
549 руб.

Мифопоэтика "иноэтнокультурного текста" в русской прозе Дины Рубиной

URSS. 2007. 240 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-382-00224-8. Уценка. Состояние: 5-. Обложка: 4+. Блок текста: 5.

 Аннотация

В настоящей монографии исследуется творчество израильского писателя Дины Рубиной; сделан акцент на национальной картине мира евреев (главы "Пространство прозы Д. Рубиной" и "Мифологический текст прозы Д. Рубиной").

Глава "Ташкентский текст прозы Д. Рубиной" - попытка создать культурологический комментарий к собственно "Ташкентскому тексту", связанному с городом детства и юности Рубиной. В этой главе собран фольклор Города: нарративы, анекдоты, песни, прецедентные тексты, фольклорные топонимы.

Творчество Дины Рубиной помещено в контекст литературного дискурса, связанного с проблемами еврейства (Шолом-Алейхем, Исаак Башевис Зингер, Бернард Маламуд, Фридрих Горенштейн, Эрик-Эмманюэль Шмитт), Средней Азии (Андрей Волос, Сухбат Афлатуни), а также в пространство еврейского фольклора, как классического, так и современного.

Книга адресована литературоведам, культурологам, преподавателям и студентам филологических специальностей и всем интересующимся современной литературой.


 Оглавление

Введение
1 Пространство прозы Дины Рубиной
 Концепт Дома
 Дом: мотив изгнания и восхождения
  Мотив восхождения
  Роман "Синдикат"
  Профанное "подпространство"
  Сакральное "подпространство"
  Европейский текст в прозе Рубиной
  Израильский текст: тема террора
 Российский топос в прозе Рубиной: путешествие из Израиля в Москву... и предместья
2 Мифологический текст прозы Дины Рубиной
 Мотив Мессии и мессианства
 "Антисемитcкий" текст
 Еврей как персонаж мифологии повседневности
 Советская мифология
 Герой прозы Дины Рубиной
  Герой-трикстер
  Иудейская богиня Таисья
  "Инцестуальный" Альфонсо
  Герой-художник: тема креативной личности в прозе Рубиной
3 Ташкентский текст прозы Дины Рубиной
 Локусы Ташкента и его предместий
  Сквер Революции или сквер с памятником-головой лохматого Карлы
  Монумент "Мужество"
  Тезиковка
  "Голубые купола"
  Улица Карла Маркса
  Сквер Гагарина
  Салар
  Чиланзар (район Ташкента)
  Алайский базар
  Бешагач (с прилегающей улицей Байнал-Минал и парком "ЦПКиО им.Ленинского комсомола" и находящимся на его территории Комсомольским озером)
  Бричмулла, Чимган
  Госпитальный базар, Фархадский базар
  Дом знаний
  Кинотеатр "30 лет комсомола"
  ОДО (Окружной Дом офицеров)
  Парк Тельмана
  Республиканская библиотека им.А.Навои (в повседневности -- Публичка)
  Памятник Ленину
  Кинотеатр "Молодая гвардия"
  Кашгарка
  Театр оперы и балета им.Алишера Навои
  Исторический музей
  Улица Гоголя
  Улица Асакинская
  Ипподром
  Улица Жуковского
 Био- и семиосфера Ташкентского текста
 Лексико-семиотическая составляющая Ташкентского текста
 Персоналии Ташкентского текста
 Категория времени в Ташкентском тексте
 Город-карнавал
Список фольклорных информантов
Вместо заключения
Список цитированной литературы

 Введение

Творчество Дины Рубиной, войдя в литературный процесс в 70Нх гг. XX в., на глазах читателя совершило своеобразный культурологический "кульбит": из "русской прозы современности" (точнее "советской") превратилось в некий феномен, номинации которому разнообразны -- в зависимости от вкуса, идеологической ниши, осведомленности как читателя, так и исследователя. "Русское зарубежье", "русскоязычное творчество инонациональных писателей", "русско-израильская литература" и, наконец, "транскультурное творчество" -- все эти номинации так или иначе приложимы к творчеству Дины Рубиной. С одной стороны, рубинская проза -- "продукт", проекция, сублимация геополитических перипетий советской истории, с другой, более масштабной, -- отражение мировой парадигмы современности: вхождение в "глобальную деревню", повлиявшую не только на мировую экономику, политику, но и на индивидуальное творчество -- "...при нынешнем-то коловращении языков и рас..." [Рубина 2005а: 159].

На рубеже веков выходят "Русский роман" на иврите (Меир Шалев), "Ташкентский роман" на русском языке (Сухбат Афлатуни), национальный израильский роман "Вот идет Мессия!" на русском (Дина Рубина). Подобные гибриды -- порождение процесса глобализации, по словам исследователя современного литературного мейнстрима М.Тлостановой [Тлостанова 2004: 29]. И это не унификация, не стирание национальных различий в литературе, а напротив, феномен, привлекающий к себе внимание, некая творческая игра [Там же: 31].

Дина Рубина, поменяв в начале 1990Нх гг. страну проживания, став израильтянкой, продолжает писать, как и прежде, о чувствах, о взаимоотношениях между людьми, как и прежде, создает яркие портреты, находит сочные типажи, по-прежнему ее проза не оставляет читателя равнодушным (здесь многообразная гамма впечатлений-реакций: от смеха до слез) -- но теперь это другая проза. Обыденность, повседневность современника помещена в иной, чем прежде, метатекст: древняя культура иудеев, кровавая история XX в., сопряжение в сознании повествователя совершенно разных ментальностей (русской, советской, еврейской). Соответственно меняется и аксиологический фон, "диктуемый" древней этикой Мудрецов -- Учителей еврейского народа, слиянность с судьбой которого ощутила Дина Рубина.

С другой стороны, для художника наступил "этап" как человеческой, так и творческой зрелости, когда приходит озарение, откровение об извечном круговороте "магических знаков" -- "дерево, глина, солнце, вода... вода, дерево, глина, солнце? <...> ...я-то... уже обречена перебирать все те же знаки, надеясь выстроить из них новую последовательность..." [Рубина 2006: 421]; когда приходит осознание, что твои предки делали то же самое, что и ты: "...выглаживают и выбеливают" "пергаментные свитки из шкур неродившихся телят", "чтобы затем вписать в них кристально твердою рукою святые пророчества, послания в будущее..." [Рубина 2004д: 573].

Мир, созданный Диной Рубиной в израильский период творчества, имеет точку отсчета, или поворота, -- это Земля иудеев, Иерусалим как ее символ, иначе, по Лотману, "город-гора". "Такой город выступает как посредник между землей и небом, вокруг него концентрируются мифы..." [Лотман 1991: 30]. Названа эта "точка" в пространстве прозы Рубиной Гомада: "...что это за слово... Гомада? Есть такое геологическое понятие -- горячие камни... все великие цивилизации возникли на горячих камнях. Греция, Рим, Вавилон, Иудея. А уж великие религии прожарены на сковородке Иудейской пустыни до запекшейся взаимной ненависти..." [Рубина 2000а: 122].

Как важны в еврейской картине мира архаические пророчества Учителей/Мудрецов, так в аксиологии рубинской прозы значимы раритеты, будь они материального или внематериального происхождения: старые и старинные вещи, предания, байки, воспоминания. Автор вменяет себе в обязанность удержать их уход, собрать "по камушку", по слову и выложить из них "цветную мозаику" эпохи: из людей, нравов, городов.

Повествователь -- alter ego автора -- метафорически выстраивает свою концепцию творчества: "Я ныряльщик, спасатель..." [Рубина 2002б: 214--215]; "...персонаж можно сделать, создать, смастерить из мусорной мелочишки... <...> Фокус-покус, театр кукол, студия кройки и шитья..." [Рубина 2000: 300]; "Поскольку по роду занятий всю жизнь я раскладываю этот словесный пасьянс, кружу вокруг оттенка чувства, подбирая мерцающие чешуйки звуков, сдуваю радужную влагу, струящуюся по сфере мыльного пузыря, выкладываю мозаику из цветных камушков, поскольку всю жизнь я занимаюсь проклятым и сладостным этим ремеслом..." [Там же: 233]; "Зажмурив глаза, я хватаю все, что под руку подвернется, не выбирая и не сортируя улов, а просто ныряя и ныряя из последних сил, все тяжелее всплывая на поверхность с очередным обломком мимолетной сладостной Атлантиды: еще лицо, еще сценка..." [Рубина 2006: 227--228].

Где бы ни находилась рубинская героиня-рассказчик, ее увлекают, притягивают в антикварных лавках старинные фамильные вещицы, оставшиеся без хозяев: за каждой из них -- человеческая судьба, история, эпоха. "Я все время чувствую через предметы, просто вижу несметное количество пальцев, прикасавшихся к какой-нибудь десертной ложке или настольной лампе" [Рубина 2004д: 460]. За старыми вещами -- трагедии, так как редко кто выносит фамильное добро на продажу, чаще его отнимают, крадут, приватизируют, забивая или расстреливая хозяина [Там же]. "Сердце мое тихо тронулось в груди и закачалось, как маятник бабкиных напольных часов "Павел Буре", непостижимым образом уцелевших после войн, погромов, революций и эвакуации..." [Рубина 2004г: 253]; "А стулья и вправду оказались чудом из прошлой, дореволюционной еще, жизни -- с нежной шелковой обивкой: по лиловому полю кремовые цветочки завиваются -- осколок какого-нибудь гамбсовского гарнитура, неведомо какою судьбой занесенный в захолустье азиатского городка" [Рубина 2002а: 208].

Рубинский "мир старины" -- это и ушедшая культурная эпоха, связанная с конкретным локусом -- городом Ташкентом. Не географическая "точка" (город жив и по-своему процветает), а "люди -- традиции -- улицы -- дома -- памятники", которые сосуществовали в определенное время в определенном месте, создав некую общность -- ташкентский этнос и Ташкентский текст в истории и культуре. Ташкентский текст не мог не спровоцировать замысла Города-романа, который как бы состоит в диалоге со всем предыдущим рубинским дискурсом: "Я шла, и все было по пути, все кстати, все двигалось со мною, вдоль и обочь меня, словно я стала осью, вокруг которой нарастал мой собственный, давно утонувший, город. Он собирался, восстанавливался, восставал из выцветших картинок моей безалаберной памяти, как восстанут в будущем мертвые из маленькой, но нетленной косточки" [Рубина 2006: 428].

Музыканта по образованию, рассказчика по судьбе, Дину Рубину привлекают люди креативные, неординарные: герои-художники, "клоуны", самобытные, яркие личности -- почти в каждом ее произведении.

Сквозь апофеозные финальные сцены многих рубинских текстов словно просматриваются кадры из фильмов Федерико Феллини, художника, не раз упомянутого ее героиней-рассказчиком. Карнавальная феллиниевская эстетика становится чертой поэтики прозы Рубиной: "...Бог мой, почему все это мне хочется вспоминать под музыку, вроде музыки Нино Рота к "Амаркорду"? Помнишь эти, сто раз перевиданные, кадры, где зимним вечером мальчики танцуют танго на террасе заколоченного на зиму, заснеженного "Гранд-Отеля" под давно замершие звуки сладострастного летнего дня?" [Там же: 223]; "Персонажи моего детства толпятся за кулисами памяти, требуя выхода на сцену. А я даже не знаю -- кого из них выпустить первым, кто более всех достоин возглавить этот парад полусумасшедших родственников, соседей, знакомых и просто диковинных людей, застрявших в послевоенном Ташкенте" [Там же: 217].

Ряд авторских ролей Дины Рубиной -- "ныряльщика" и "спасателя" -- можно продолжить ролью "актера". Эта роль, по мнению самой Рубиной, имеет национальные истоки: "Было и есть умение ощутить чужую шкуру на плечах, окунуть лицо в чужие обстоятельства, прикинуть на себя чужую шмотку. Но это от неистребимого актерства, боюсь, чисто национального. Способность вообразить, нарисовать самой себе картинку и ею же насладиться. Есть еще и другое. Да, собственно, все то же, накатывающее на меня временами, состояние неприсутствия в данной временной и координационной точке, вернее, возможное присутствие одновременно во всех координационных точках времени и пространства... Во мне рождается безумная легкость душевного осязания всего мира, самых дальних его закоулков, я словно прощупываю огромные пространства немыслимо чувствительными рецепторами души..." [Рубина 2006: 207].

Предлагаемая книга содержит разбор творчества Дины Рубиной в аспекте отражения в русской прозе писателя когнитивной картины мира евреев (главы "Пространство прозы Д.Рубиной" и "Мифологический текст прозы Д.Рубиной"). Третья глава -- "Ташкентский текст прозы Д.Рубиной" -- попытка, отталкиваясь от рубинского повествования о Ташкенте -- городе детства и юности писателя, создать культурологический комментарий к собственно Ташкентскому тексту. В этой главе собран фольклор Города: нарративы, анекдоты, песни, прецедентные тексты, фольклорные топонимы.

Творчество Дины Рубиной помещено в контекст еврейского литературного дискурса, представленного именами Шолом-Алейхема, И.Б.Зингера, Б.Маламуда, Ф.Горенштейна, Э.-Э.Шмитта, а также еврейского фольклора, как классического, так и современного.


 Дина Ильинична РУБИНА

Родилась в 1953 г. в Ташкенте. В 1990 г. эмигрировала в Израиль. Живет в Иерусалиме. Прозаик, автор рассказов, повестей, романов ("Вот идет Мессия!", "Синдикат", "На солнечной стороне улицы" и др.). Печатается в России, Израиле. Изучение произведений Д.Рубиной входит в университетские программы многих стран; они переведены на ряд европейских языков.


 Об авторе

Элеонора Федоровна ШАФРАНСКАЯ

Преподаватель Московского гуманитарного педагогического института, литературовед, автор исследования "Мифопоэтика прозы Тимура Пулатова: Национальные образы мира" (М.: URSS, 2005), статей по проблемам современной литературы и фольклора.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце