URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Шафранская Э.Ф. Мифопоэтика прозы Тимура Пулатова: национальные образы мира
Id: 24848
 
231 руб.

Мифопоэтика прозы Тимура Пулатова: национальные образы мира

URSS. 2005. 160 с. Мягкая обложка. ISBN 5-354-01026-8.

 Аннотация

Монография посвящена творчеству прозаика Тимура Пулатова, повествующего о жизни среднеазиатского региона: реалиях узбекского быта, как современного, так и древнего, восходящего к мифофольклорным истокам.

Национальная картина мира в творчестве Тимура Пулатова представлена образами дома, двора, виноградника, базара, фольклорными и кораническими образами. Повторяемые от произведения к произведению мотивы, всплывающие в памяти его героя, в реальном или фантастическом хронотопе, --- характерная черта поэтики прозы писателя.

Герой Пулатова всегда находится на Пути странствий в поисках ответов на главные вопросы бытия. Без дома, без семьи, в пустыне, в городской толпе, на море он, отрешенный от всех житейских благ, ищет гармонию между собой и миром.

Публикуемый материал послужит формированию подлинной толерантности, уважения к другим религиям и культурам, вопреки негативному отношению к исламской культуре и всем проявлениям мусульманской ментальности, которое формируется средствами массовой информации.

Материал книги апробирован автором в курсе лекций "Национальные образы мира" на филологическом факультете Московского гуманитарного педагогического института и рекомендуется всем, кому интересен мир Востока: литература, ментальность, быт; тем, кого интересует проблема "национального характера", как "своего", так и "чужого", ведь "народы осознают себя, глядясь друг в друга, как в зеркала" ( Л. Аннинский).


 Оглавление

Введение
Глава I. Герой прозы Тимура Пулатова: избранник, дервиш, мессия
Глава II. Мотивный спектр произведений Тимура Пулатова:
 Дом (символика дома, двора, ворот, камня)
 Дерево
 Базар
 Деньги
 Еда
 Город
Глава III. Особенности поэтики прозы Тимура Пулатова
 Элементы поэтики хадисов (исламских аналогов житий) в прозе Т.Пулатова
 Коранический хронотоп в романе "Плавающая Евразия"
 Мотив превращения
Заключение
Литература

 Введение

Каждый язык очерчивает магический круг вокруг народа,
которому он принадлежит, круг, из коего не выйти иначе,
чем ступив в другой.


Вильгельм фон Гумбольд

В древних арабских рукописях, когда еще не было традиции нумеровать страницы, существовал обычай выписывать первое слово текста последующего листа отдельно в нижнем колонтитуле слева, чтобы нанизать текст и соблюсти порядок смысла, тем, последовательность изложения. Такая традиция в мусульманском обществе и культуре называлась принципом силсила. Смысл этого принципа был намного значимее и шире в средневековом дискурсе -- это наследование и передача духовного знания. Традиции передачи "духовного знания никогда не прерывались. Они существовали задолго до ислама, и они же, будучи адаптированы исламом, продолжают жить в его рамках по сей день".

Если выстроить хронологически художественные тексты Тимура Пулатова, то обнаружится яркий образец соблюдения такой традиции в его творчестве. Все однажды появившиеся образы нанизываются от произведения к произведению, повторяясь номинально, но в каждом последующем тексте они поворачиваются новой гранью, на другом уровне. Судьбы героев Пулатова выстраиваются в некий инвариант единой судьбы; деталь контекста (например, холм и замок), вошедшая в фокус зрения персонажа в финале одного произведения ("Второе путешествие Каипа"), становится экспозицией идущего вослед другому ("Сторожевые башни"); ироническая метафора и словесная игра с ней в финале романа "Страсти бухарского дома": "Ты не слышишь, как издалека идет гул землетрясения? <...> Да, да, как бы не тряхнуло! <...> Хоть бы тряхнуло, разнесло это все!" -- становится впоследствии сюжетообразующей в романе "Плавающая Евразия", где весь контекст пропитан ожиданием землетрясения, прогнозируемого кораническим пророком; читатель расстается с Душаном, главным героем "Страстей бухарского дома", в момент, когда он высказывает желание улететь в космос, а в романе "Плавающая Евразия" герой совершает такой полет по аду, раю и чистилищу; упоминаемая почти в каждом тексте черепаха в результате становится главным объектом повествования в романе ""ерепаха Тарази", и лишь в романе "Плавающая Евразия" черепаха не упомянута, но название романа -- это перифраз черепахи, подготовленный предыдущим творчеством писателя; ни у какого другого писателя не встретишь упоминаемой в каждом тексте детали -- ворот, нагруженной философской и этнокультурной семантикой, сакрального описания виноградника, песка как экзистенциального слагаемого быта и бытия и т.д.

Принцип силсила применительно к творчеству Тимура Пулатова -- это метафора, которая "работает" как продолжение мусульманских, мифофольклорных традиций в современной литературе. Религиозные традиции в культурном дискурсе -- это не обязательно культ, регламентированный жизненный устав, строгое следование предписаниям отправления веры. Религия (любая) прежде всего зиждется на нравственных, этических предписаниях, и все религии в этой точке (заповедной и заветной) сходятся, потому и вызывают общечеловеческий интерес как конгломерат культуры и духовности. Отношение к детям и старикам, восприятие человеком природы и ее катаклизмов, его отношение к природному теплу или холоду, к солнцу и воде, к дому, к гостю, к видам еды -- все это, присутствуя и заполняя человеческую жизнь, разнится у всех народов. Писатель, находясь в зоне двух, а то и трех языков (и метаязыков), способен создать в художественной форме модель мира одного народа -- и это тоже принцип силсила. Именно "это заставляет нас и при исследовании корней феномена мифологизирования в XX веке... учесть такие моменты, как стремление по той или иной причине связать настоящее с прошлым в единый поток ради ли обнаружения их единой метафизической природы... или во имя сохранения и возрождения национальных форм мысли и творчества...".

Этот принцип творчества Тимура Пулатова, но нашему мнению, не носит рациональный, преднамеренный характер -- это, скорее, импровизация, реализация подсознательного, сопряженная с проблематикой психологии творчества. Это "творчество "на лету и ненароком" (Тютчев)... как "мгновенная удача ума" (Ахмадулина)". Не только автор движет и развивает свой текст, но сам текст, материализуясь, движется по своим внутренним законам, питаясь энергетикой мирового дискурса. А всякое восприятие и толкование художественного текста -- лишь один из возможных вариантов толкований и прочтений. ("Всякое сознательное и разумное толкование, которое дает художник или читатель тому или иному произведению, следует рассматривать при этом как позднейшую рационализацию...".)

Среднеазиатская литература, а конкретнее узбекская, достаточно поздно (в сравнении с европейскими, русской) получила свой национальный статус, ее древнее существование было синкретичным, средневековые писатели, творившие на арабском, персидском и позже на тюркском языках, одновременно принадлежат к разным современным народам. С оговоркой можно назвать Тимура Пулатова узбекским писателем, так как и его творчество синкретично, но о жизни своего народа он знает все изнутри, а проблемы, волнующие как его народ, так и самого писателя, -- общечеловеческие, вселенские.

Представление о востоке как колыбели человечества сопряжено с древними формами словесности: мифологией, фольклором. Они -- главный источник творчества Тимура Пулатова, в них ярче представлены национальные образы мира, поэтому мифологизирование так очевидно в текстах писателя. Говоря о разновидностях мифологизирования в литературе XX века, Е.М.Мелетинский отдельно говорит о писателях афро-азиатского ареала, "для которых мифологические традиции еще являются живой подпочвой национального сознания, и даже многократное повторение тех же мифологических мотивов символизирует в первую очередь стойкость национальных традиций, национальной жизненной модели".

Национальная тема никогда не теряла своей актуальности ни в социуме, ни в искусстве и литературе. Советский период окрасил эту тему официозным пафосом. Последнее десятилетие поменяло вектор на противоположный: официоз безмолвствует, а обыденное сознание формирует негативное отношение ко всему, сопряженному с исламом, мусульманскими традициями, культурой. А это лишь другая культура, знакомство с которой и уважение к которой непременно обогатит духовный мир любого человека.

Об этнокультурном своеобразии многих ареалов бывшего советского пространства (и не только) написана не одна книга Георгием Гачевым. Брэнд Национальные образы мира принадлежит уважаемому исследователю. В книге "Национальные образы мира. Центральная Азия: Казахстан, Киргизия. Космос Ислама (интеллектуальные путешествия)" отсутствует Узбекистан (и не он один), хотя в космос ислама, безусловно, входит. Возможно, это перспективное исследование Г.Гачева, а может быть, все уже сказано, так как государственные границы, проведенные не так давно (20-е годы XX века), не тождественны границам этническим и культурным в Средней (ныне Центральной) Азии.

Во многом исследование Г.Гачева субъективно, но оно оригинально и интересно, так как содержит ряд положений, вызывающих несогласие, в частности применительно к той картине мира (этнокультурной, национальной), которая воссоздана писателем Тимуром Пулатовым. Заметка Г.Гачева, сделанная на одной из станций "интеллектуального путешествия" 20.02.97, касается объяснений, почему в космосе ислама отсутствует жанр романа: "Потому что не помещают Бога в человека -- и в женщину прежде всего. Потому нет в человеке внутреннего мира, психики, а в литературе -- психологического анализа. <...> Не развивается психика, нет сложности ее -- нет и почвы для романа, который всегда -- исследование душевной жизни". Возможно, речь шла о литературе, предшествовавшей XX веку. Творчество Тимура Пулатова -- аргумент в пользу другого мнения. Психологизм -- отличительная черта поэтики писателя. Сложный, противоречивый внутренний мир его героев -- Магди, Душана, Ахуна, Алишо, Тарази, Давлятова -- с их рефлексией, мучительным процессом вхождения в жизнь и адаптации с окружающим миром, не позволяет согласиться с уважаемым философом.

Итак, материалом нашего исследования является творчество писателя, созданное на русском языке, но в большей степени запечатлевшее восточные (среднеазиатские) лики мира.

Тимур Пулатов -- писатель, которого в "доперестроечное" время критики и литературоведы относили к так называемой "русскоязычной" литературе (имелось в виду творчество писателей, которые по происхождению, воспитанию, особенностям мировосприятия, психологии, по культуре относились к другим, нерусским, народам, но писали свои произведения на русском языке).

Тимур Пулатов воплотил в своем творчестве восточную культуру. Номинации "восточная культура", "Восток" в современном дискурсе используются при обозначении довольно многослойного явления, и потому требуют каждый раз пояснений, оговорок. В нашем случае Восток -- это среднеазиатский ареал (хотя иногда, говоря о Востоке, мы имели в виду довольно широкое культурное пространство).

Так как рубеж веков внес новые ориентиры, новые ценности, теперь не говорят о "русскоязычном" творчестве, хотя многие писатели продолжают писать на русском языке, прямо или опосредованно воссоздавая действительность на "метаязыке" своих национальных образов мира. Это "другая" (в отличие от русской) литература. "Русскоязычные" инонациональные писатели -- медиаторы между двух культур. Они -- составляющая современного мирового литературного процесса. Это Чингиз Айтматов, Чингиз Гусейнов, Тимур Зульфикаров, Фазиль Искандер, Рустам и Максуд Ибрагимбековы, Тимур Пулатов и другие.

"Не знаю, можно ли тебя назвать русским писателем, но русским прозаиком назвать можно. Узбекский прозаик Тимур Пулатов не существует. Узбекский писатель -- в какой-то мере... Но прозаик ты русский"; "Вообще как предмет специального филологического исследования ты пример и исключительный, и благодарный...", -- писал Андрей Битов.

Возможно, феноменальность языковой ситуации, в которой сложилось творчество Т.Пулатова, объясняет то, что оно стало своеобразным транслятором между двух культур: понимая обе, писатель доводит до носителей и реципиентов инокультуры наиболее значимое в чужой культуре и отличное от своей.

Среднеазиатский Восток -- это регион, относимый к мусульманской культуре. Совсем не обязательно быть приверженцем ислама (фанатичным или умеренным), проживая на той территории. Сила религиозной традиции, проникая в быт, архитектуру городов, словесную образность, мифологию и фольклор, в философское осмысление бытия, во взаимоотношения между людьми, так или иначе, явно или опосредованно формирует стиль, называемый восточным.

Герой прозы Пулатова, представленный на разных возрастных этапах в пространстве всего творчества писателя, прошел путь от рождения до смерти. Этапы его пути не суммируются от произведения к произведению, а варьируются. Варьируются имена, род занятий, хронотоп существования, нравственно-этический выбор. Герой Пулатова, помещенный в мир земных, реальных предметов и вещей, далек от быта. Олеандр, виноградник, растущие во дворе, детская копилка-черепашка, обычная еда, хлеб, камень под ногами, песок, поднявшийся ветром в воздух, продающиеся на базаре ягоды облепихи, соседские ворота -- все видится герою (будь он ребенком или стариком) не своей утилитарной функцией, не повседневностью -- все одухотворено, вписано в потаенный смысл, полный глубинного значения.

Герой Пулатова не обременен каким-либо конкретным занятием: учеба, служба, работа, наука если и присутствуют в биографии героя, то как фон, как возможность для осмысления себя, природы, любой рукотворной вещи как части природы и мира.

Мальчик Душан учится в интернате -- это время познания не наук, а себя, констатации своего одиночества; устроившись на работу в "Управление по старому фонду", он задержался там ненадолго, ровно настолько, чтобы осмотреть старые постройки города и укрепиться в своей жизненной позиции; Ахун, бывший артист балета, на базаре философствует о жизни; Вали-баба, бывший караульный колонии, лишь к выходу на пенсию осознает свои философские, этические взгляды; старик Каип всю жизнь работал, не задумываясь над смыслом жизни, писатель изображает своего героя в самый главный момент его жизни: Каип, в то время как все вокруг заняты путиной, неторопливо озирается вокруг, пересыпает песок, смотрит, как он поднимается в смерче, -- и только теперь, в конце жизни, Каип размышляет о метаморфозах существования всего на земле; ученый Тарази, свободный от каких-либо обязательств перед государством или научным учреждением, на практике пытается воплотить свои размышления о жизни, человеке; ученый Давлятов также свободен, оставив научное учреждение в Москве и приехав в Шахград, по собственному желанию посещает научные собрания, чтобы услышали его взгляд на мир, его пророчества.

Словом, герой Пулатова не обременен службой, это свободный человек, нет в его жизни ни суеты, ни тщеславия, у него есть время для поиска своего Пути. Его стезя -- это путь поиска, подобный поиску мусульманского дервиша, пытающегося приблизиться к Богу.

Ни к чему не привязанный: ни к дому (настает момент, когда дом разрушается, не в прямом смысле -- уходит под давлением времени его дух), ни к семье, ни к возлюбленной, ни к другу, ни к делу -- герой Пулатова отправляется странствовать, проходя через базары, города (оглядываясь на которые, он видит лишь их руины); не оставляя в своей памяти случайных попутчиков, он пересекает пустыни (Тарази), моря (Каип), проникает сквозь земную твердь (Давлятов) -- и все это время мучается сомнениями, раздираем внутренними противоречиями. И так до конца и не уверен, где она, истина: может, не в совести и духе, а на земле, а может, за ней надо лететь в космос.

Тот идеал, к которому стремится герой, "еще и не родился, а лишь в зародыше природы, в яйце... А может, и природа пока еще напрасно откладывает такие яйца, слишком мала температура душевного нагрева вокруг, чтобы из яиц этих что-то вылупилось. Вот и лежат они и каменеют миллионы лет".

Герой Пулатова -- интеллектуал, и это не зависит от его образованности, количества прочитанных книг: шкала эрудиции у героев Пулатова от нулевой (Каип) до вселенской (Тарази). Интеллектуальность героя связана с его избранностью, осознаваемым или скрытым для самого персонажа мессианством. Основой философии героев (по воле автора) стали суфийские основы, элементы "народного ислама", представляющего синтез доисламских верований, и собственно ислама.

Душан еще в подростковом возрасте, отчасти с помощью своей бабушки, разработал классификацию трех степеней мудрости: первая -- умный человек, тот, который все понимает, но действует в разладе со своей совестью, его ум приобретенный, а мысли невозвышенные; вторая -- разумный человек, тот, кто умен, но сдержан и деликатен, больше думает о своей душе, раздираем противоречиями; третья -- мудрый человек, который живет в ладу с собой и миром, мудрость его -- житейское поведение. По этой классификации Душана инвариантный герой прозы Пулатова находится на второй степени мудрости, к третьей же -- он стремится.

Проза Пулатова, помимо прочих литературоведческих брэндов, может быть маркирована как философская, и прежде всего это аргументировано интенцией героев писателя.

Одной из ценностей в мире героя Пулатова стало сакральное отношение к слову. Ребенком Душан "чувствовал, что одни слова успокаивают, едва стоит произнести их, другие пугают, а третьи и вовсе окружены тайной -- и слова эти и есть лицо и сущность вещей", а страшное и таинственное существует не само по себе, а живет в словах: как только произнесено слово, так страшное и появится, а если молчать -- ничего дурного не случится. Истина, которую жаждет найти Душан (разгадку тайн, во множестве рассыпанных на его пути, стремление понять главную мысль: "Что это за мысль? О чем? Будто все люди бьются над ее разгадкой"), обитает в словах. Услышанные в далеком детстве слова дедушки вдруг прозвучали вновь в интернате от одного из мальчиков -- и это удивило Душана: "Это истина, и сколько их в жизни? Наверное, не так много, если через несколько лет совсем в другом месте после деда" повторили ее. Врожденный слух к слову у Душана замечает умудренный, внимательный его наставник, и мотивирована такая особенность многоязычной средой, в которой рос, а затем служил Душан, для которого родными были узбекский и таджикский, а русский был языком, выученным в школе.

Мальчик Магди также, постигая мир, поделил его на "свой" и "чужой", зафиксировав его различие в словах: "свой" -- это все, что группируется вокруг родного виноградника, "чужой" -- это лес, не представимый даже умозрительно. "Окликни меня в лесу" -- название повести, в котором звучит крик о помощи в том сложном, таинственном мире, куда попадает повзрослевший мальчик. Отношение Магди к слову отражено и в его нелогичном, с точки зрения взрослого, поступке: он вместе с другом пишет "подметные" письма, заменяя информацию о гибели солдат из его округи на письма от якобы живых сыновей и мужей.

А Давлятов, осознавая свое мессианское предназначение, решает отказаться от пророчества в угоду толпе, обратившись к слову: в текст, который всплывает из глубин его сознания и отражает времена Пророка Мухаммада, подставляет несколько слов, которые перечеркивают его миссию, но зато дарят ему покой. Перед словом "предки" он поставил "уточняющее слово -- "суеверные", затем перечеркнул и написал для усиления -- "наши темные предки", зато после божества ввернул словечко "якобы".

О том, что не язык является определяющим при создании национальных образов мира, свидетельствует творчество Тимура Пулатова. Средством их создания стал метаязык -- система национальных понятий, символов, представлений, спроецированных всем бытийным комплексом жизни восточного человека, среди прочих -- положение женщины в исламском мире.

Трудно представить героя русской классической литературы без его взаимоотношений с женщиной (например, русская литература XIX века породила своеобразную мифологему взаимоотношений мужчины и женщины -- "русский человек на rendez-vous"). А вот в сюжетном пространстве восточной литературы образов женщин, отношением к которым проверялся бы герой, нет, в ней отсутствуют любовные сцены, не разрабатывается тема любви. Если и появляются женские персонажи, то где-то на втором (или более далеком) плане. Такова специфика героя Пулатова -- "задумавшегося", аскета, одиночки, идущего от истоков архетипического дервиша. Женщине в мусульманском быту и ментальности исторически отводилось обособленное место (это не касается изображения мусульманской женщины в средневековой поэтической традиции, пропитанной любовными и эротическими откровениями): отдельное женское помещение в патриархальном доме, специфический крой одежды, скрывающий особенности женской фигуры, исторические накидки на лицо, платки на голову -- все это свидетельство внешне затворнического положения женщины, знаки ее обособленности от мужчины; ничего из перечисленных атрибутов в прозе Пулатова нет, но, думается, сказывается в отсутствии женщины как героя, первостепенного персонажа на метафизическом уровне.

Образы женщин в творчестве Т.Пулатова, как правило, это бабушка, мать, жена, реже встречаются возлюбленные, но их роль в жизни героя преходяща, мимолетна (Савия в "Завсегдатае"). О любви речь почти не идет -- случайные встречи, если же продолжительные, то обременительные для героя (Майра во "Впечатлительном Алишо", Шахло в "Плавающей Евразии"). Интересен антропонимический уровень изображения женских персонажей: Мариам, две Айши, две Майры, две Норы.

Образ Мариам -- в мусульманской мифологии матери Исы -- тождествен деве Марии, матери Иисуса. В пулатовском тексте ("Впечатлительный Алишо") Мариам -- жена Алишо, впечатлительного, раздваивающегося до такой степени, что и Мариам в его мироощущении две: одна -- шестнадцатилетняя, которая смотрит с фотографии, к ней Алишо испытывает пылкие чувства, а другая -- реальная, находящаяся рядом, жена-мать.

Айша -- любимая жена Пророка Мухаммада, наиболее известная в мифомусульманской повседневности: этим именем у Пулатова названа возлюбленная старика Каипа, который оставил Айшу в молодости и стремится вернуться к ней, почувствовав приближение смерти; вторая Айша (Хайша) -- мать Давлятова (пророка Салиха). Таким образом, названные женские персонажи выполняют функцию знака, наполненного информацией коранической мифологии, шире -- восточной ментальности, где существует культ старших, матерей и бабушек.

Майра (во "Впечатлительном Алишо" и в "Черепахе Тарази") -- коварная и меркантильная соблазнительница. В "Авторографии" Т.Пулатова есть наблюдение-сопоставление Майры с Мойрой -- божеством судьбы, воплощением участи, доли (в греческой мифологии есть и собственно Майра). Воспользуемся этим же алгоритмом интерпретирования имен: "Нора" (случайная знакомая, первая любовь Алишо и мать Магди, доктор Нора из "Окликни меня в лесу") созвучна с "Норна" -- аналогом мойр, скандинавских богинь судьбы, хозяйками мирового древа, определяющих судьбы людей. Майра -- мойра -- Нора -- норна -- знаки судьбы на пути пулатовских героев. Было бы странным, если бы герои назывались именами, распространенными в русскоязычном обиходе. Поэтому имена у героев Пулатова значимые, говорящие (и не всегда реальные для Востока). Антропонимика Пулатова -- одно из средств при создании национальных образов мира. Сама тенденция значимого имянаречения -- одна из древних и бытующих до сих пор на Востоке. И она "работает" максимально эффективно в пространстве пулатовской прозы, где имя героя предопределяет его судьбу, концепцию личности, конгломерат замысла всего художественного текста.

Национальные образы мира воссозданы и на уровне пейзажном: таков социальный и природный ландшафт в прозе Пулатова, который представлен в образах города, деревни, пустыни, моря, гор, нет никакой художественной необходимости переводить эти слова, применяя тюркизмы (хотя осведомленному читателю ясно, что среднеазиатская деревня даже в пространстве русского языка называется кишлаком и т.д.).

Если сузить этногеографическое пространство исследования -- пространство национальных образов мира, то оно в прозе Пулатова фокусируется от среднеазиатского Востока до узбекского города, а конкретнее -- до Бухары. Друзья писателя по Высшим сценарным курсам называли его, любя, "Тимуром Бухарским". Родившийся и выросший в Бухаре, Т.Пулатов спроецировал дух города на свое творчество: "Дух ислама передали мне родители. Это и рассказы о пророках, которые я слышал в детстве, это узкие улочки Бухары между великолепными минаретами, мечетями, медресе, кошка, которая крадется среди ночи по винограднику нашего двора... Ислам пропитал мою душу и наполнил ее на всю жизнь. Я дал этому миру клятву, и разве есть нечто, способное заставить меня изменить ей?!". Национальный характер, выведенный в прозе Пулатова, -- прежде всего бухарский: Душан, Ахун, Тарази были бухарцами, а значит в них одновременно "уживалось все самое противоположное -- бесстрастная холодноватость и легкая возбудимость из-за пустяка, житейской мелочи, простодушие и хитроумие, презрение к мишуре и аскетизм -- и желание блеснуть чем-нибудь из ряда вон, чтобы ошарашить окружающих". Поисками буддийских корней бухарского зодчества занят один из второстепенных персонажей трилогии, законы этики и морали выводит другой (следователь Юртаев из трилогии): "Это истинно по-нашему, по-бухарски: кто сделал доброе, получает раньше всех удар камнем...".

Какие-то свойства восточного характера показаны иронично: так звучит замечание Душана об "азиатской душе" -- по поводу реплики брата о свалившемся на Душана, как с неба, наследстве "от чужого дяди", мол, с такими деньгами можно ходить и всех презирать По мнению исследователя восточной ментальности, человек с достаточным престижем (который часто складывается благодаря обладанию материальными ценностями) авторитетен, лкможет заставить людей верить во что угоднопк (М.Б"ерк).. Говоря об аскетизме Тарази, автор не упустил возможности также сыронизировать, ибо тот своей неприхотливостью "мало походил на типичного восточного человека, любящего окружать себя всем мягким, ярким, душистым...".

Странность, неординарность пулатовских героев складывается на фоне восточной нормы: ненормально на Востоке не иметь семьи, детей (лучше иметь сыновей, чем дочек), ненормально не иметь дома, ненормально быть безбожником. Старики-аксакалы из "Прочих населенных пунктов" рассуждают по поводу личности того, кто считался зачинателем их неродившегося города: "К тому же он какой-то усталый, равнодушный. Такой человек не может быть нашим отцом. К тому же он, оказывается, и без семьи. А мужчина, не наплодивший детей, все равно что карагач с гнилыми ветвями. И еще он без веры. Говорят, что он в молодости бога ругал. И имя у него странное. Очень редкое имя среди людей...".

Будучи по природе синкретичным, феномен исследуемого творчества зиждется не только на мифофольклорной традиции своего народа, традициях литературы языка, на котором оно создано (т.е. русской литературы; велико влияние прозы Л.Толстого, в чем признавался и сам Т.Пулатов); в прозе писателя ощутимо воздействие западноевропейского модернизма лкНет сомнения в известном влиянии западноевропейского модернизма на эти литературы [латиноамериканские и афро-азиатские], но, как известно, всякое влияние должно иметь местные внутренние основания, если это не совсем мимолетная мода....В латиноамериканских и афро-азиатских романах архаические фольклорные традиции и фольклорно-мифологическое сознание, хотя бы в пережиточной форме, может существовать рядом с модернистским интеллектуализмом XX в.пк (Е.М.Мелетинский).. Поэтика, специфика мифологизирования, экзистенциальные акценты наводят на мысль о влиянии на Т.Пулатова творчества Ф.Кафки (на решение и семантику мотива превращения: "Превращение" Кафки и "Черепаха Тарази" Пулатова; на мифологему "приемной": "Процесс" Кафки и фрагмент "На приеме у Господа" из романа "Черепаха Тарази" Пулатова; на мотив "вины": Йосеф К.Кафки и Бессаз Пулатова).

"Это разнообразие стилевых решений могло наводить на мысль о подражании, но таковым не являлось. Не мог автор последовательно оказаться Сарояном, Платоновым, Хемингуэем, Кафкой, Прустом и Джойсом -- тогда уж почему не Стриндбергом?.. Просто множество стилевых ключей, бьющих в океане языка, из которых отечественный прозаик выбирает свой, настраиваясь на одну узкую волну, -- все эти течения существовали для Пулатова не последовательно, а одновременно, и он имел способность (редкую!) подбирать единственный тон к каждой своей новой вещи", -- писал Андрей Битов.

По мнению М.Эпштейна, "на исходе XX века человек оказывается не в действительности некоей культуры, а перед возможностью многих культур, которые он может реализовать в себе только отчасти". Творчество Тимура Пулатова есть феномен того "нового концептуального поля", которое исследователь назвал "транскультурой": "...концепция транскультуры предполагает их [разных культур] открытость и взаимную вовлеченность; здесь действует принцип не дифференциации, а интерференции, "рассеивания" символических значений одной культуры в поле других культур. <...> ...Транскультура предполагает диффузию исходных культурных идентичностей по мере того, как индивиды пересекают границы разных культур и ассимилируются в них. Транскультура -- это состояние виртуальной принадлежности одного индивида многим культурам. Уже на основе сложившихся национальных культур транскультура продолжает то движение, которое было начато выходом человека из природы в культуру. Если природа освобождает "природного" человека от материальных зависимостей, опосредуя их символически, то транскультура освобождает культурного человека от символических зависимостей и предрасположений его исходной культуры. Место твердой культурной идентичности занимают не просто гибридные образования ("афро-американец" или "турецкий эмигрант в Германии"), но набор потенциальных культурных признаков, универсальная символическая палитра, из которой любой индивид может свободно выбирать и смешивать краски, превращая их в автопортрет". Мировая мифология, западноевропейская литература XX века (Ф.Кафка, Г.Маркес, М.Фриш, Р.Музиль), традиции русского психологического романа -- все эти составляющие мирового словесного дискурса (прямо или опосредованно, намеренно или подсознательно, на интуитивном уровне) отразились в творчестве Т.Пулатова.

Традиции русской и европейской литературы в творчестве Тимура Пулатова -- проблема, не вписывающаяся в ракурс данной работы, она требует отдельного исследования.

Необходимость изучения процесса инокультурного "русскоязычного" творчества очевидна: ярче высвечивается специфика и национальный характер русской литературы, а также понимание целостности мирового литературного и культурного процессов, "...без знания чужого очень трудно выделить в своем значимое, важное, отличающее: изнутри легко пропустить самое существенное, непохожее на других, ибо оно может оказаться настолько обычным, въевшимся до костей, что уже перестает замечаться. Исследователь должен стремиться к историческому объективному анализу, он должен строить модели отдельных национальных культур при постоянном учете параллельного существования других". Литературовед и культуролог Б.Егоров, осмысляющий понятие "национальный характер", в контексте отношения к этой проблеме выделяет две натуры: мещанина и интеллигента. По мнению исследователя, "интеллигент всегда любознателен, ему интересна чужая культура, интересен чужой язык; познавая чужое, он расширяет свой кругозор, лучше понимает особенности своего, родного. Интеллигент, любя свое, понимает, что другой может так же любить свое собственное, поэтому он, уважая себя, уважает и другого, он со вниманием относится к различиям национальных традиций, национальной психологии (кстати сказать, как мало у нас серьезных исследований о таких различиях!)".

В современном литературоведении проблема национальные образы мира не является маргинальной, с разных сторон она исследуется, обсуждается, издаются и переиздаются научные и публицистические работы, связанные с этой проблемой.


 Заключение

Поэтика прозы Тимура Пулатова пронизана духом, образами, эстетикой, философией ислама и его ответвления -- суфизма. Почти все произведения писателя (пожалуй, кроме последнего романа "Плавающая Евразия") созданы в то время, когда упоминание Корана и всего, что с ним связано, было "вне закона". Несмотря на то, что религия в советской тогда стране была делом "свободы совести", а у всех конфессий, и у мусульманской в том числе, был легальный, официальный статус, -- принадлежность к тому или иному вероисповеданию, отправление религиозных ритуалов, почитание святых и пророков не приветствовались официозом; существовала "линия" на неуклонное уменьшение числа верующих путем пропаганды и разъяснительной работы. Но, несмотря на жесткий идеологический диктат, Тимур Пулатов оставался верен культуре своего народа. "Дух Ислама передали мне родители. <...> Ислам пропитал мою душу и наполнил ее на всю жизнь", -- признался писатель уже в наши дни.

Т.Пулатов не религиозный проповедник и не узбекский вариант Эзопа, никакой тайнописи в творчестве писателя того периода не было. Однако все пространство его прозы было сформировано теми культурными ценностями, истоки которых исторически сложились в контексте мусульманской культуры, на молекулярном уровне пронизывающей воздух, бытие, ментальность восточного человека.

Сакральное отношение к хлебу, непререкаемый авторитет старших, культ семьи, дома, священнодейство с растениями в саду и пр. -- все это реальный мусульманский мир, и все это норма. А в творчестве Т.Пулатова присутствуют разные грани отношений к этим реалиям и к этой норме.

Аспекты картины мира Востока, запечатленные в произведениях писателя, -- дом, двор, дерево (виноградник), еда, деньги, базар, город, ландшафт, мотив превращения, коранические образы -- сходятся в одной точке -- в герое Пулатова, представленного от детства (всех его стадий) до старости. Путь, проходимый героем, -- духовный поиск, сродни поиску дервиша, ставшего архетипом инвариантного образа Пулатова.

Философско-психологическая проза Тимура Пулатова не ставит и не решает проблем сиюминутных, не отвечает злобе дня. Проблемы прозы писателя -- вневременные, сопряжены с экзистенциальным кругом вопросов. Помещенные в инокультурный (по отношению к языку письма) контекст, они транслируют самобытность другого мира, но интересны и увлекательны для читателя, так как общечеловечны.


 Об авторе

Шафранская Элеонора Федоровна
Доктор филологических наук, профессор кафедры русской новейшей литературы и читательских практик Московского городского педагогического университета, автор статей и монографий по проблемам современного фольклора и современной литературы, локальным текстам в культуре.
 
© URSS 2016.

Информация о Продавце