URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Преображенский П.Ф. В мире античных образов
Id: 23835
 
186 руб.

В мире античных образов. Изд.2

URSS. 2004. 152 с. Мягкая обложка. ISBN 5-354-00910-3.

 Аннотация

Предлагаемая читателю книга видного историка и этнографа П.Ф.Преображенского (1894--1941) -- мастера ярких исторических картин, талантливого автора забытого ныне жанра научно-популярных очерков, -- отличается блестящей литературной формой, свободной от тоскливой наукообразности.

Книга включает очерки о гомеровской "Илиаде" и "Одиссее", статью "Теренций и его время", где кратко обрисована кипевшая в то время в римском обществе борьба и обстановка, в которой возникла новоаттическая комедия. Очерк "Вольтер античности" посвящен Лукиану. В очерке "Миф о Катилине" Преображенский включается в спор о фигуре Катилины, возникший в исторической традиции. Читатель с интересом прочтет также очерки о Флобере, Ч.Кингсли и др.

Рекомендуется широкому кругу читателей.


 Содержание

"Илиада" и Гомер
"Одиссея" и Гомер
Теренций и его время
Спартак
Миф о Катилине
Поэт золотой середины
Вольтер античности
Флобер и "Саламбо"
Флобер и "Святой Антоний"
"Ипатия" Ч. Кингсли

 Из первой статьи: "Илиада" и Гомер

"Семь городов соревнуют за мудрого корень Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины", -- говорит старинное двустишие о споре греческих городов за честь быть местом рождения человека, бывшего для древнего грека просто "поэтом", так как именно его произведения торжественно произносились на больших всенародных празднествах, как Панафинеи, по его произведениям училось (греческое юношество, из них, вместе с творениями его эпигонов -- кикликов, греческая драматургия обильно черпала мифологические сюжеты, умело приспосабливая последние к злобе текущего дня; недаром Эсхил называл свое творчество "крохой от Гомерова пиршества". Современность, начиная с Вико и аббата д'Обиньи, создала вместо семи городов, может быть, несколько наивно споривших о месте рождения своего великого поэта, целый сонм ученых, для которых гомеровский вопрос был, по выражению Кауэра, не только "проблемой из проблем", но и проблемой, создавшей относительно себя не семь, а гораздо большее количество решений, начиная со сведения имени "Гомер" к простому символу, покрывшему целую эпоху коллективного народного творчества, и кончая утверждением подлинности Гомерова лика. Не надо удивляться только что приведенной высокой оценке гомеровского вопроса, -- конкретное понимание всей истории древнегреческого общества с его культурой немыслимо без того или другого понимания Гомера. И это вовсе не значит, что "понять" Гомера -- только объяснить, каким образом эпос "Илиады" и "Одиссеи", соединенный с его именем, связывается с известными общественными формами развития. По глубокому замечанию Маркса, при изучении греческих искусств и эпоса ("трудность состоит в том, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом". Маркс резко подчеркивает, что обаяние греческого искусства "не стоит в противоречии с той неразвитой общественной средой, из которой оно выросло", и ищет разрешения указанной им трудности в заключительном замечании, сделанном в виде риторического вопроса: "И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?". В этом вопросе содержится и некое утверждение вечной прелести, заключенной в наиболее прекрасном развитии детства человеческого общества -- древней Греции, для которой Гомер был как бы символом культурного единства и центром, откуда греческое образование, литература и даже изобразительное искусство черпали свой материал, сюжеты и каноны. Но если греческое искусство и эпос являются для нас культурными памятниками прекрасного детства человеческого общества, то и для развитой греческой политики, скажем, для Афин эпохи Пелопоннесской войны, гомеровский эпос также был историческим детством. А между тем именно в эпоху 500--400 гг. до н.э. "Илиада" и "Одиссея" заняли особое, привилегированное положение среди других эпических поэм, получив исключительную связь с именем Гомера, и это обстоятельство стояло в прямой зависимости от укоренившегося обычая их публичной декламации во время Панафинейского праздника. Возникает вопрос: что же именно влекло волнуемое бурной классовой борьбой афинское общество V века к этим самым значительным памятникам своего эпоса? Почему оратор Ликург, обращаясь к афинской демократии IV века, мог твердо заявить: "Ваши предки считали Гомера столь благородным поэтом, что они установили закон, по которому каждые четыре года празднования Панафиней его поэмы, и только его одного, должны быть произносимы рапсодами". Ведь мировоззрение Гомера, если пока условно покрывать этим именем творца или творцов "Илиады" и касаться только его социального содержания, глубоко аристократично. И это понятно, так как гомеровский эпос в своих корнях был рассчитан на удовлетворение социального заказа феодальной аристократии. Гомеровские вожди -- басилеи -- "жирные", "тучные", даже "равные богам", и эти эпитеты физиологического порядка как-то незаметно переходят в моральные -- "хорошие", "лучшие", в то время как рядовой человек -- только "плохой" и "худой". Недаром Ницше так использовал эти, может быть, несколько наивные сопоставления в своей "Генеалогии морали". Можно сказать, что вся "Илиада" есть прославление рыцарской доблести храбрых героев-вождей, еще не сделавшихся, как у Гесиода, "даропожирателями". Резкие и, с точки зрения демократа V века, справедливые речи Терсита, обращенные к "полководцу народов" Агамемнону, причем сам оратор описан как "безобразнейший" из всех ахейцев, явно осуждаются эпосом, хотя вся противоположная аргументация Одиссея состоит в весьма неубедительном избиении демократического оппонента. Получается парадоксальное на первый взгляд положение, что афинские терситы V--IV веков одобряли расправу со своим прообразом.

Но не только гомеровская "земля" была чужда радикальной афинской демократии. Гомеровское "небо" представляло собою также отчетливую иерархию антропоморфизированных божественных сущностей, иногда столь же предприимчивых и драчливых, как их человеческие образцы. Правда, власть Зевса на Олимпе более оформлена и отчетлива, чем власть верховного вождя ахейцев Агамемнона, для обоснования которой даже дряхлый резонер Нестор не может придумать ничего более убедительного, чем указание на то, что

Стан твой полон вина...
Много в палатках твоих есть вина...
Всем к угощенью обилуешь...

В "Илиаде" имеется даже тенденция к выработке концепции единого верховного божества, воля которого до некоторой степени тождественна главнейшим мотивам позднейшей греческой драмы и поэтики. Dios aisa, "Зевсова" судьба, неизбежность, таинственным образом связанная с Зевсовой волей, правит миром. По-видимому, еще не вскрытая исследователями жреческая спекуляция, проникшая в круг певцов-аэдов, стоит за этой монархизацией феодального божественного распорядка. Может быть, сюда же надо отнести и первые нотки пронизывающего мировоззрение позднейших трагических поэтов пессимизма, звучащие в словах Аполлона про

Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно,
То появляются пышные, пищей земною питаясь,
То погибают, лишаясь дыхания...

И это несмотря на эпитет "бесстыдной суки" (Kunomuia), которым, по словам поэта, одна богиня корит другую. Но пусть элементы возвышенной теологии причудливо сочетаются с фривольностью по отношению к богам, за которую греческие философы, начиная с Ксенофана Колофонского, так упрекали Гомера. Важно совсем другое -- именно гомеровская теология создала официальный греческий Олимп, столь знакомый по традиционной мифологии и даже иконографии, так как канонизированный образ Фидиева Зевса -- совершенно гомеровский. Но этот официальный олимпийский пантеон, признанный государственной традицией и запечатленный в демократической архитектуре и скульптуре, все же не был народной религией. Пусть афинская демократия была консервативна в своей массе и по отношению к этому, застывшему в своей пластической изолированности сонму бессмертных олимпийцев и за критицизм в сфере религии заставила Сократа выпить цикуту, -- все равно рядовой афинянин жил в толще религиозных представлении, коренившихся в старинных культах демонов-предков, аграрных демонов и таких темных божественных сил, как "Эринния, мрака жилица" или "вредоносная Ата", о которых у Гомера встречаются лишь отдельные неловкие и смутные упоминания. Из-под тонкого, блистательного покрова олимпийской религии шевелился хаос неоформленных древних религиозных воззрений, и мрамор статуй богов не мог прикрыть матери-сырой земли. И тем не менее религия, созданная по образцу и закону полуфеодальной аристократии, одиссеев ионийской колонизации, была признана и возвеличена при господстве терситов афинской демократии.

Разгадка этого парадокса может быть дана опять-таки в Марксовой формулировке: "Относительно некоторых форм искусства, например эпоса, даже признано, что они в своей классической форме, составляющей эпоху в мировой истории, никогда не могут быть созданы, как только началось художественное производство, как таковое; что, таким образом, в области самого искусства известные значительные формы его возможны только на низкой ступени развития искусства". Совершенная форма греческого эпоса возникла при иных социально-экономических условиях, нежели те, которые господствовали в эпоху расцвета афинской демократии, в условиях гораздо более элементарной общественной структуры. Более высокое общественное развитие как раз делало невозможным совершенство данной художественной формы, смененной с усложняющейся эволюцией общества другими формами художественного творчества, и это обстоятельство инстинктивно чувствовалось в эпоху расцвета греческой демократии. Не надо забывать, что этот расцвет, хотя он и основывался преимущественно на эксплуатации рабского труда и неполноправного населения, все же создал еще не повторившийся в мировой истории уровень художественного воспитания полноправной массы гражданства, и афинский демос, прекрасно ценивший также техническую сторону ораторского искусства, устанавливавший во время праздника Великих Дионисий сравнительное достоинство представленных на всенародный конкурс драматических произведений, ценил в гомеровском эпосе именно его художественное совершенство, несмотря на социальную враждебность его содержания. Эта популярность Гомера в среде греческой демократии, кажущаяся несколько парадоксальной, имеет свою разгадку. Политически враждебный сюжет, антидемократическое настроение самого поэта отошли на задний план перед художественной законченностью эпоса, которая одна сохранила свою убедительность для среднего афинянина, -- именно потому, что сам сюжет потерял свою полную реальность, как бы транспонировавшись частью в область "божественного" мифа.

Это последнее обстоятельство оказалось особенно важным в процессе освоения поэзии Гомера новым классом. Когда наиболее популярные из "богоподобных", "богоравных" гомеровских вождей и героев, как Ахилл, Агамемнон, Елена, приблизились к богам еще на одну ступень, сделавшись почитаемыми как полубоги "героями", то обычный масштаб политической критики, применяемый человеком к человеку, как равным к равному, уже перестал существовать. Деяния и воззрения почитаемого героя-покровителя вышли из-под обстрела демократической критики. Пафос дистанции восторжествовал. Если некоторые из этих облеченных полубожественным нимбом героев проделали более сложную эволюцию -- от какого-то божества к герою поэмы, а затем к герою культовому, -- результат был один и тот же. Приобретя известный политический иммунитет внутри, Гомер в то же время вырос внешнеполитически. Рост и деятельность древнегреческой демократии почти что совпадают с возведенной Эсхилом и Геродотом на уровень эпоса эпохой борьбы с персидской монархией, когда, если и не создавалось национально-политическое эллинское единство, приняло более или менее осязаемые формы единство культурное. И в этой-то обстановке борьбы с Персией Гомер сделался как бы символом первого эллинского объединения в борьбе с "Азией" -- с Троей и ее союзниками. Если спартанские басилеи, предводительствовавшие в борьбе с Персией V--IV веков, как Павсаний и Агесилай, реально чувствовали себя новыми агамемнонами, то выполнявший одно время ту же роль афинский демос мог чувствовать себя Агамемноном идеальным, коллективным. Во всяком случае, создавшая в драматургии Эсхила и в историографии Геродота свой собственный эпос борьбы с могучей азиатской державой афинская демократия делала себе близким и Гомера, создавшего, как ей казалось, прообраз этой борьбы на самой заре эллинской истории. Скучноватый для современного читателя гомеровский каталог кораблей, отправившихся под Трою, казался реальнейшим доказательством такой параллели.

Любопытно, что хронологически более близкий к Гомеру Гесиод сравнительно остро чувствовал гомеровский аристократизм. Для мелкого крестьянина, полного страха перед грядущим разорением, каким был Гесиод, гомеровская муза "умеет нагромождать ложь, похожую на истину". Но эти чувства зажатого в тиски нужды беотийского крестьянина стали чужды ярко чувствовавшему весь блеск своего родного города афинянину, для которого Гомер стал воплощением художественной культуры демократических Афин. Гомер для образованного афинянина был синонимом не только поэта вообще, но поэта, гений которого обессмертил героев древности. Недаром в своей знаменитой речи, скомпонованной Фукидидом. Перикл, прославляя Афины, не находит лучшего комплимента родному городу, как указание на то, что "мы будем составлять предмет удивления и для современников, и для потомков, нисколько не нуждаясь при этом в восхвалениях Гомера". Примечательно и то обстоятельство, что реакционная публицистика эпохи упадка афинской демократии плохо относится к Гомеру, Платон в своей "Политии" вносит Гомера в список книг, запрещенных в идеальном государстве. Очевидно, для политических реакционеров, как Платон, Гомер казался чересчур близко связанным с ненавистной им демократией. В этом отношении все европейское человечество в своем развитии, отводя гомеровскому эпосу первое место среди эпических произведений различных народов, только повторяло опыт древней Греции в пору ее наивысшего художественного творчества.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце