URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Тлостанова М.В. Постсоветская литература и эстетика транскультурации. Жить никогда, писать ниоткуда
Id: 20611
 
999 руб.

Постсоветская литература и эстетика транскультурации. Жить никогда, писать ниоткуда

URSS. 2004. 416 с. Мягкая обложка. ISBN 5-354-00710-0. Букинист. Состояние: 4+. .

 Аннотация

В книге рассказывается о сложном характере взаимодействия глобализации и литературы, а также науки о ней, как особых идеологических институтов, тесно связанных и развивавшихся параллельно со всеми трансформациями западной "модерности" --- от ее имперско-колониальной стороны до возникновения, роста и заката наций-государств, от либерализма к неолиберализму, от цивилизаторских дискурсов к тирании рынка и корпоративной культуры. Важное место отводится анализу таких широко распространенных понятий культурной глобализации, как "детерриторизация", "гибридизация", "транскультурация", "креолизация", "полилингвизм", "коммерциализация", "канонический контрдискурс" и т.д., а также оценке их конкретных проявлений в мировом литературном процессе. В фокусе внимания автора кроме того находятся альтернативные незападные варианты глобализации, связанные с эпистемологическими моделями "критического космополитизма", "колониальности власти" и т.д. Особое внимание уделено взаимосвязи западного постмодерна, постколониальной теории и критических исследований глобализации конца 1990-х гг., а также определению новой транскультурной эстетики времени глобализации, которая сменяет во многих случаях прежнюю модель национальной/мировой литературы. В центре внимания автора находятся "постсоветское культурное воображаемое, литература, гуманитарные науки, сфера повседнева, рассмотренные в контексте глобализации и через призму уникальной имперско-колониальной конфигурации, отличающей Российскую/Советскую империю". В книге затрагивается творчество как уже отчасти известных отечественному читателю и пользующихся заслуженной славой в мире писателей, как П. Теру, Дж. М. Коэтси, П. Боулз, Д. Танидзаки, Н. Гордимер, О. Памук, Дж. Кинкейд, М. Дюрас, С. Рушди, так и сравнительно новых фигур --- П. Кэри, Дж. Риис, М. Лоренс, Д. Дэбидина, Э. Лавлейса, У. Харриса, Э. К. Бретуэйта и др. Крупным планом представлены произведения П. Крусанова, В. Ерофеева, А. Волоса, А. Мамедова, Ю. Андруховича, О. Забужко, П. Вайля, Т. Толстой, В. Сорокина, В. Бутромеева и др., представляющие интересный случай совершенно особого разворачивания транскультурной эстетики в постсоветской словесности.


 Оглавление

Вместо обращения к читателю -- проблема самопозиционирования автора
I. Литература и глобализация
 1.Культурные измерения и перспективы альтернативных теорий глобализации
  1.1.Критический космополитизм
  1.2.Понятие другого в альтернативных теориях глобализации
  1.3.Транскультурация/гибридизация
 2.От постмодерна к постколониальности и к теориям глобализации
 3.Двуликая империя"
  3.1.Национальное и этническое в российском культурном воображаемом
  3.2.Россия как граница и Россия с точки зрения пограничного мышления
  3.3.Возможен ли мультикультурализм в Восточной/Центральной Европе и в России?
  3.4.Иной/другой в русской культуре
  3.5.Продуцирование знания: постсоветская наука в тисках европоцентризма
  3.6.Ренессанс евразийства -- российская альтернатива глобализации?
  3.7.Миф синтеза и отсутствие медиации в российском гуманитарном знании
  3.8.Постколониальное или транскультурное?
 4.Влияние глобализации на сферу литературы и науки о ней
  4.1.Культурологизация науки о литературе?
  4.2.Другие аспекты влияния глобализации на литературный процесс
  4.3.Между унификацией и транскультурацией. Соотношение "старой" литературности и "новых" коммуникативных моделей интернета и массовой культуры
  4.4.От эстетики прекрасного и возвышенного к эстетике потогонной фабрики и к транскультурации. Постсоветское возвышенное
  4.5.От модели национальной и мировой литературы к глобальной транс-/постнациональной, полилингвиальной литературе
  4.6.Судьба понятия "мировой литературы" в эпоху глобализации
  4.7.От модели сходства к модели различия
  4.8.Изменение роли языка в транснациональной литературе
  4.9.Усиление коммерческого аспекта производства и потребления литературы в эпоху глобализации
II. Новый "другой" в "эру Агасфера". Проблема субъектности в постсоветском культурном воображаемом и литературе
 1.Рикошет "возвращенных" взглядов
 2.Взаимоотношения колонизатора и колонизированного субъекта.
 3.Метаморфоза
  3.1.Превращения Д. Дэбидина
 4.Упражнение в сравнительной антропологии: мир глазами русского "иного". В. Ерофеев. "Пять рек жизни"
 5."Кусающий" ангел Павла Крусанова
 6.Заговоривший "субалтерн". Полевые исследования постколониального колониализма
 7.Маленький колонизатор и его "возвращенный" взгляд: "кто носится вскачь по джангалам ?"
 8."Гибрид" как отсутствующий актер. "Фрау Шрам" Афанасия Мамедова
 9.Бывший колонизатор как "другой"
  9.1.Новое "Преступление и наказание". "Бесчестье" Дж.М.Коэтси
  9.2."Едет Фарух на кудрявой овечке:" или, "recite the alphabet"
III. Бытие "нигде и никогда"
 1.Мета-хронотоп промежуточности
  1.1."Духи изгнания" Маргарет Лоренс
  1.2.Хронотоп промежуточности в постсоветской литературе
  1.3."Морок места"
  1.4."То, чего не любят, исчезает": картография П. Кэри
  1.5.Время в хронотопе промежуточности
  1.6.Проблема жанра и хронотоп промежуточности
 2.Хронотоп города
  2.1.Поверженная столица. Стамбул Орхана Памука
  2.2."Басква" Афанасия Мамедова
  2.3.Москва как фантазм. "Московиада" Юрия Андруховича
  2.4.Город счастья и радости. "Хуррамабад" Андрея Волоса
 3.Империя -- несуществующее пространство ?
  3.1.Между призрачным Гонконгом и несуществующей Британией. "Коулун Тонг" Пола Теру
  3.2.Лондон Джека Мэггса
IV. Эстетика транскультурации ? Дискурсивные и языковые аспекты постсоветской литературы.
 1.Русский язык -- колонизатор ли ?
 2.Между каноническим контрдискурсом и российским постмодернизмом
  2.1.Овеществление метафоры в ритуале. "Норма" В. Сорокина
 3.Поэтика иносказания. Историческая аллегория в постсоветской литературе
  3.1.Что спасти из горящего дома ? "Кысь" Т. Толстой как палимпсест
  3.2.(Пост)имперский картограф. Пространственная история империи Петра Вайля
  3.3.Между Дюма и Геродотом. Роман В. Бутромеева об украденной и возвращенной истории
V. Заключение
Примечания
Библиография
Summary

 Вместо обращения к читателю -- проблема самопозиционирования автора

Эта книга намеренно написана мною вне привычной иерархической и линейной логики логоцентрического позитивистского научного дискурса. Ее части не всегда вытекают одна из другой, не выстроены по цепочке, но напротив, достаточно самостоятельны и связаны друг с другом горизонтально. Я надеюсь, что это не только потребует от читателей известной подготовки и сотворчества, а также умения мыслить ризоматически, но и дарует им дополнительные возможности восприятия, не ограниченные жесткими рамками навязываемой автором концепции. Эту книгу можно начать читать с любого места, пропускать в ней отдельные сегменты и вновь возвращаться к ним позднее при необходимости. Подобный стиль -- вовсе не дань моде. Он оказался обусловлен самим предметом, о котором идет речь, а также той эпистеомологической позицией, которую я попыталась выдержать на протяжении моей работы.

Я ни в коей мере не претендую в этой книге на исчерпывающее объяснение сложнейшего феномена глобализации в целом, вместо этого отсылая читателя к целому ряду появившихся в последние годы работ на эту тему (Appadurai 1996, Mignolo 2000a, Chakrabarti 1992, Dussel 2000, Smith 2003, Berger, Huntington 2002, Hardt, Negri 2000). Важно, на мой взгляд, и то, что это книга не за или против глобализации, она намеренно лишена оценочного пафоса. Вместо этого я собираюсь сконцентрироваться на вполне конкретной, хотя и многосторонней проблеме -- соотношении объективно существующих и мифологизированных процессов глобализации, многократно "прошивающих" постсовременное культурное пространство, и литературного процесса в его многочисленных проявлениях -- от создания и потребления книг до института литературных премий, критики и механизмов канонизации.

При этом в фокусе внимания не случайно окажется прежде всего постсоветская ситуация и постсоветская литература. Мне, как специалисту по литературе и культуре Запада, но вместе с тем и человеку, самоидентификация которого во многом определяется ролью многократно колонизированного "иного", особенно интересно обнаружить в постсоветской культуре присутствие и дыхание глобализации, или, в более конкретном преломлении, ее не всегда осознаваемое, но всегда присутствующее имперско-колониальное измерение. Тем более, что эта тема пока остается в целом за гранью внимания как отечественных российских, так и западных и незападных ученых. Постсоветское пространство для мира Запада или мирового Севера имеет по-прежнему лишь временное измерение -- это время после падения СССР, но время, отсчитываемое Западом и в западной системе координат. А что происходит с самим этим пост--пространством -- пока еще никого серьезно не занимало. Вернее, почти все западные или стоящие на западных основах отечественные попытки решения этого вопроса грешили упрощенчеством, непониманием, засильем неолиберальных идеологических мифов, европоцентристских научных методик, навязыванием своей логики и теории, а собственных и притом самостоятельных попыток осмысления "культурного воображаемого" постсоветского мира, которые бы адекватно отвечали ситуации глобализации, а значит, и не строились бы целиком в рамках национальных и этно-дискурсов образца XIX века, очень мало.

Тема Советской и Российской империи достаточно часто затрагивается учеными как в России, так и на Западе, но большинство из этих исследований либо сугубо исторически дескриптивного, либо откровенно пропагандистского характера. Это отчасти объяснимо сложным наслоением имперских политических, культурных и национальных мифов, на которых по-прежнему строится во многом интерпретация российской истории, сложностью отделения реальности от мифологии, которая ее во многом порождает. Историография, как позитивистская в своей основе наука, вряд ли способна вне выхода в междисциплинарные области правильно оценить это явление. Истории объективной или истории вне ее интерпретаций, как известно, не существует. Поэтому трактовка имперско-колониальной конфигурации России, СССР и постсоветского пространства интересна в первую очередь не в описательных аспектах, а в попытке понять основные особенности культурного воображаемого, семиотические механизмы и мета-метафоры, общую гео-историческую и гео-культурную логику, которые в комплексе и позволяют говорить об уникальности России, как империи. Изучение и анализ этой модели, в особенности, после развала СССР, может проводиться с разных позиций -- с мнимо объективной позиции социальных наук, с европоцентристской философско-исторической точки зрения, с позиции специалистов в области региональных исследований, с позиции "мировой истории" в гегелевском или марксистском вариантах, и наконец, с точки зрения границ и окраин эпистемологических моделей, которые в прошлом не имели возможности самовыражения в силу тотального господства вышеупомянутых традиций в их империалистском стремлении описать и объяснить мир с предельно отстраненной, универсалистской точки зрения непогрешимого и всезнающего эксперта. Причем наиболее плодотворной мне представляется именно эта пограничная позиция, не претендующая на полную объективность и конечность. В случае с Россией, в особенности, это прежде всего позиция ее внутреннего иного -- в этническом, культурном, языковом или религиозном смыслах, позиция, основанная на децентрации канонической западной эпистемологической модели и ее российских вариантов.

Научная и интеллектуальная жизнь в России за последние 200 лет была отмечена постоянными попытками адаптировать западные образцы социальных и гуманитарных наук, причем нередко эти попытки приводили и к реакции отторжения, например, в форме националистической критики иностранных идей. Но обе позиции не предлагают, в сущности, никакого выхода, в то время как медиативные и тернарные стратегии пока еще не стали у нас обычным явлением. Медиативный подход в данном случае означает восприятие российской культуры через постоянное осознание двойного различия властных конфигураций -- имперского различия с Западом и колониального различия России и ее колоний. Исследователю Российской империи поэтому необходимо постоянно осознавать многочисленные элементы, задействованные в этой сложной и уникальной модели, и успех ее понимания во многом зависит от способности быть или перевоплощаться в пограничную, промежуточную фигуру "внутреннего иного" этого культурного пространства, а не судить о нем лишь с позиции центра, интеллектуального "истеблишмента", или со стороны, с точки зрения западного европоцентристского дискурса. Это позволит выработать новые углы зрения, иную перспективу видения, которая зачастую оказывается недоступной при любом другом позиционировании, что отнюдь не означает, что интеллектуальный истеблишмент -- российский или европейский -- не имеет права на свою точку зрения и лишь миноритарные позиции должны стать привилегированными. Но это означает, что все они контекстуально обусловлены и не должны абсолютизироваться, каждая должна быть услышана и вовлечена в диалог. Осуществить это, не выходя за рамки привилегированного положения европоцентристской современности во всех ее формах, по-видимому, невозможно.

Степень ассимиляции внутренних иных в российской культуре всегда остается неполной и контролируемой доминирующим славянско-православным элементом. Языковое различие, при всей его иллюзорности в постсоветском пространстве, дополняется непреодолимыми культурными различиями, делая внутренних иных России непременно изгоями. По словам магрибского мыслителя Альберта Мемми, эти дважды колонизированные другие представляют собой "полукровок колонизации, понимающих всех, потому что они не принадлежат полностью никому" (Memmi 1991: xvi). Такова позиция не только Мемми, но и других теоретиков границы из разных частей мира, обладающих промежуточной, мерцающей, постоянно ставящей под сомнение собственный статус внутреннего иного, идентичностью. Конечно, она разная в разных локалах и историях, но все же есть и нечто общее в самоощущении чикано-феминистски Глории Ансальдуа, индо-американского теоретика Хоми Бабы и Альберта Мемми. В советском пространстве в этом же ряду стоит, на мой взгляд, и казахский писатель Олжаз Сулейменов, подобно Ансальдуа попытавшийся создать транс-дисциплинарный текст, который находится между научным исследованием, эссе, художественной литературой и культурным манифестом. Речь идет о нашумевшей и отвергнутой в свое время официальной моно-дисциплинарной и шовинистической советской критикой и наукой книге "Аз и я" (Сулейменов 1975).

Художественная литература, размышления интеллектуалов, живущих как в пространстве имперских языков европейской современности, так и в пространстве языков ее многочисленных "иных", -- это явления, противостоящие отстраненной позиции наблюдателей, характерной для социальных и гуманитарных наук, как они были сформированы в европейской современности и затем адаптированы за пределами Европы местными сторонниками.

Но при этом бывший социалистический мир практически не получает внимания ученых, занятых осмыслением имперско-колониальной проблематики, в отличие от "третьего" мира, ставшего очень модной темой научных исследований в последние десятилетия. Большинство европоцентристских теорий проекта модерна все еще строятся на линейной прогрессисткой модели времени и представляют историю, как победоносный марш от Римской империи к США, при этом опуская истории других европейских империй, даже если они и находились в Европе (Габсбургская империя), в периферической Европе (Россия) или на периферии Европы (Оттоманская империя), но главное, они интерпретируют разнообразные имперские истории незападного мира всегда с точки зрения Западной Европы и США, как единственной универсальной точки отсчета. Так называемые "субалтерные" теоретики, то есть, представители подчиненных, колонизированных культур, в свою очередь, не занимаются этим отдаленным локалом как из-за отсутствия реальных знаний о нем, так и, главным образом, потому, что Восточная Европа и особенно Россия представляются "другими" обоим мирам -- и Западу и радикальному не-Западу. Так называемые советологи и региональные специалисты по России и Восточной Европе во многом зависят от политических и идеологических клише, отметивших само возникновение этих дисциплин. Кроме того, в теоретическом смысле они опираются на западные постмодернистские теории и редко интересуются постколониальными дискурсами или тем более критикой глобализации. Поэтому исследования российской имперско-колониальной проблематики, создаваемые на Западе, часто весьма информативны, но написаны не только без достаточно широкой теоретической подготовки, но и непременно с европоцентристской историографической позиции, которая лежит в основе социальных и гуманитарных наук как таковых. Таковы, например, недавние книги Д.Ливена и Л.Р.Джонсона (Lieven 2000, Johnson 2002).

Анализ социо-культурной динамики постсоветских сообществ в области культурных практик в самом широком смысле слова, в семиотических системах и принципах ре-семиотизации, в культурных, политических и социальных институтах, которые обеспечивают развитие этих систем и практик, наконец, в сфере повседнева (alltagsleben) -- неизбежно приводит нас к необходимости определения постсоветского социо-культурного воображаемого. И сам этот феномен, вырастающий неизбежно на страницах тех книг, о которых будет идти речь ниже, представляет особый интерес для любого, кто хочет понять суть современной культурной ситуации в нашей стране и возможные пути ее развития в будущем. Несколько лет назад Сьюзен Бак-Морс в известной книге "Мир мечты и катастрофа" (Buck-Morss 1999) ввела понятие "политического воображаемого", заимствовав его в работе российского философа Валерия Подороги. Не важно, насколько оригинальным изобретением Подороги является этот термин, важнее другое -- сама идея политического, и что гораздо интереснее -- социо-культурного воображаемого может оказаться полезной в попытке интерпретации постсоветского пространства как внутри себя, так и в его взаимоотношениях с остальным миром, пространства, которое проходит сегодня через сложнейший и болезненный процесс переориентации и переосмысления. В основе концепции "воображаемого" лежит знакомая лакановская идея психических инстанций -- воображаемой, символической и реальной. Но когда мы имеем дело с серьезнейшими и трагическими социо-культурными трансформациями, какие сегодня имеют место в России, становится неприемлемым остановиться на уровне воображаемого как такового, будь оно культурным или политическим. В социо-культурном пространстве бывшей Советской империи три лакановские инстанции совмещаются и иногда смешиваются, а сама история превосходит или преодолевает лакановский анализ. Поэтому я не предлагаю просто слепо следовать Лакану (или В.Подороге), поскольку лингво-психоанализ, как и любая другая теория, не является универсальным, но контекстуален по сути и поэтому требует корректировки в применении к весьма специфическому постсоветскому пространству.

Западный путь интерпретации постсоветской социо-культурной и политической реальности развивается очень бурно в последние годы главным образом в дискурсах социальной антропологии и социологии. Постсоветская мейнстримовская наука продолжает советские и российские традиции в трактовке социальных трансформаций и при всем внешнем патриотизме опирается снова на западную эпистемологическую традицию.

Если бросить беглый взгляд на издающиеся казалось бы в изобилии сегодня работы, посвященные изучению и осмыслению постсоветской реальности, обращают на себя внимание два факта -- то, что в основном эта реальность рассматривается через европоцентристские очки, и то, что между различными дискурсами, занимающимися ее изучением, с одной стороны, полностью отсутствуют связи и диалог, а с другой стороны, представители разных направлений в исследовании постсоветского пространства оказываются похожи друг на друга как две капли воды в методологическом смысле, независимо от того, стоят ли они на националистических (подаваемых как патриотические) позициях или повторяют западоцентристские идеи. Характерный пример здесь -- две вышедшие в последние годы книги -- работа известного демократа, первого ректора РГГУ историка Ю.Афанасьева, написанная с открыто западоцентристских позиций -- "Опасная Россия" (Афанасьев 2001), и книга несколько националистически и одновременно, марксистски настроенного политолога С.Кара-Мурзы "Евроцентризм. Эдипов комплекс интеллигенции" (Кара-Мурза 2002).

Эти книги можно охарактеризовать как в целом неолиберальную апологетику, хотя и с некоторыми оговорками, и критику неолиберализма, написанную с марксистских позиций. Обе характерны тем, что страдают общей российской болезнью -- предлагают, казалось бы, очень вескую, обоснованную критику российского пути и особенно современного состояния нашей страны в эпоху глобализации, но в положительной стороне своей программы беспомощно следуют привычным российскому и советскому научному сознанию моделям, которые и есть "дети" западной модерности -- будь то неолиберализм, социализм или национализм. Тем же страдали, как известно, и российские славянофилы, которые целиком заимствовали дискурс немецкого романтизма, поскольку в самой российской культуре, еще помнившей византийскую безъязыкость, такого дискурса не было. Именно поэтому в книге Афанасьева "Опасная Россия", автор которой явно разделяет европоцентристский модернизационный пафос -- опасность России связывается знакомым образом с ее архаичностью, с азиатчиной во властных структурах (он называет Россию Татаро-монгольской Российской империей, отягощенной "ордынской генетикой" -- Афанасьев, 2001: 75), -- то есть со всем тем, что не соответствует западным неолиберальным представлениям и мешает стране успешно, по его мнению, "развиваться", стать вполне цивилизованной. При этом Афанасьев транслирует знакомые европоцентристские мифы о примитивных, "кочевых" Востоке и Азии и "оседлых", якобы более развитых цивилизациях Европы и Запада, упрощая и игнорируя реальную историю. А несомненно более интересная и оригинальная, даже необычная для российской науки книга С.Кара-Мурзы точно обозначает основную "болезнь" советской и постсоветской, а отчасти и российской интеллигенции, едва ли не впервые в постсоветской научной публицистике поднимает болезненный вопрос о природе современного расизма, проводит интереснейшую параллель между идеологией ориентализма, проанализированной Саидом, и Западной идеологией русофобии, впервые осмысливает проблему телесности в российском и советском изводе в противовес либерализму. Но при этом в книге Кара-Мурзы звучат и явно ностальгические воспоминания о советской эпохе (автор называет цивилизацию России-СССР "совершенно особой и во многих отношениях замечательной", -- Кара-Мурза 2002: 61 -- имея в виду, наряду с другими принципами и прежде всего принцип пролетарского интернационализма, в который автор, по--видимому, вполне серьезно верит) и идеализация российской империи, которая представлена как безоговорочно традиционное общество (что на взгляд многих ученых является довольно спорным тезисом) и вновь противопоставлена Западу, только теперь с обратными знаками. В этом случае глобализации противопоставляется некий деревенско-традиционалистский идеал, замешанный на уравниловке, на патриархальности и патернализме, и национализм, но особого рода -- переходящий в советский имперский мультикультурализм, завуалированный под патриотизм, то есть, опять, идеология западная, хотя и замаскированная под автохтонную, причем скорее всего не намеренно, а в силу своеобразной инерции научного мышления. Для Кара-Мурзы едва ли не самое страшное в неолиберальной позиции постсоветских интеллектуалов -- это их антипатриотические настроения. Но неолиберальной идеологии глобализации по определению нельзя противопоставить национальный проект, даже такого глобалистского толка, как проект российской (советской) цивилизации, это вещи разного порядка и национализм, увы, окажется здесь обреченным.

Наконец, существует и третий путь, пока почти не представленный в смысле влияния и возможностей репрезентации. Это взгляд интеллектуалов, которые не просто связаны с российскими, советскими или постсоветскими колониями через личную судьбу, культуру, религию, этнос, язык, но и, главное, занимают позиции пограничного, "другого" мышления, которое не выделимо ни в европоцентристской парадигме, ни в национальном или религиозном, как и любом другом фундаментализме.

Подобно тому, как Э.Саид проанализировал понятие ориентализма, целый ряд латиноамериканских теоретиков -- начиная от кубинца Ф.Ретамара и до Миньоло (Retamar 1974, Mignolo 1996, 2000a) -- обращается к более актуальному для их локальной истории понятию (пост)оксидентализма, как своего рода альтернативы постколониальным англоязычным исследованиям (впрочем, к понятию пост-оксидентализма обращаются, как известно, и западные теоретики, в частности, Ю.Хабермас (Habermas 1988) и Ж.Деррида (Derrida 1998). Пост--оксидентализм строится на основе транскультурации, деколонизации мышления и полилингвиальности. Возможность предложить подобный термин для изучения пространства влияния бывшей Российской и Советской империй представляется проблематичной, потому что актуализация любой составляющей приведет к упрощению истинного смысла. Так, например, эти исследования нельзя назвать пост-социалистическими, потому что история взаимодействия метрополии и колоний начинается гораздо раньше социализма и включает в себя множество разных по времени и происхождению элементов. Но несомненно, что просто использовать термин пост-ориентализм или пост-оксидентализм, как и постколониальность в отношении квазизападной подчиненной империи России/СССР и их колоний нельзя^1. Их история лишний раз доказывает, что модерность вовсе не обязательно должна ассоциироваться с Европой и Западом, что она может принимать самые разные формы.

Позиция, которая мне кажется наиболее перспективной, -- это компаративный подход, лишенный как культурного фундаментализма, так и экстремизма, постоянно держащий в поле зрения необходимость балансирования между абсолютной радикальной инаковостью и неоуниверсалистским совмещением различных толкований глобализации. Такая позиция предполагает ориентацию на разрушение самой структуры превосходства и на расшатывание нашей собственной идентичности изнутри. Этот момент можно назвать самоочуждением, попыткой взглянуть на себя как на субъекта глазами другого.

Носитель такой неустойчивой чувствительности отличается мерцательной позицией, он должен сам быть странствующим и девиантным голосом в диалоге, который авторитет стремится дисциплинировать, заставить замолчать, запретить. Проживая в реальности или в культурной памяти локальные особенности сразу нескольких позиций, пограничный интеллектуал живет в мире, а не в определенной культуре или стране. Поэтому ему не достаточно только определить абстрактные тенденции детерриторизации и номадологии, как это сделали Ж.Делез и Ф.Гаттари, или временное запаздывание, как оно было интерпретировано Ж.Лаканом и Ю.Кристевой. Ему тесно в рамках национальных или этно-центристских дискурсов, он пытается идти дальше, изменяя и пост структуралистские и деконструктивистские модели, дестабилизируя их, примеривая к множественным историческим локалам, насыщая их множественными точками зрения. Хотя сама попытка встать на путь двуликого Януса не спасает, конечно, автоматически от дуализма привычных нам оппозиций западной метафизики, в рамках которой по--прежнему формулируется любая философия, если она хочет таковой считаться. В этой ситуации другому очень трудно выйти за пределы левинасовской модели пассивного получателя или объекта, на котором упражняются в высоко-моральной "ответственности за другого" и самому сформировать свою идею инаковости.

На эту сложную в эпистемологическом смысле медиативную позицию я в какой-то мере и претендую в этой книге. Особенно сложной она оказывается именно в смысле репрезентации, поскольку отказ от полюсной бинарной идентификации ведет автоматически к стереотипам восприятия в мейнстриме подобных взглядов как проявления позиции "местного информанта", если и не "субалтерна" в том смысле, какой вкладывала в это понятие Г.Спивак в ее известной статье "Могут ли субалтерны говорить?" (Spivak, 1985a), либо политического активиста, без зазрения совести спекулирующего на своей инаковости. Обе эти непривлекательные роли не имеют ничего общего с моей позицией, которая основывается на образовании, полученном в западной эпистеме, на достаточно хорошем знакомстве с целым рядом незападных или не вполне западных культурных традиций, что связано уже не с официальным образованием, а с личностной культурной самоидентификацией и с самообразованием на основе удовлетворения глубинных экзистенциальных потребностей человека, представляющего собой "внутреннего иного" российского пространства и стремящегося осмыслить эту ситуацию и найти возможные параллели в мировых традициях, но при этом не потерять свойственного пограничному человеку двойного видения. Поэтому эту книгу можно считать в какой-то мере и интеллектуальной биографией ее автора.


 Об авторе

Мадина Владимировна Тлостанова

Доктор филологических наук, специалист по проблемам современной культуры и глобализации. Автор монографий "Проблема мультикультурализма и литература США конца XX века" (2000), "Двуликая империя" (2003).

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце