URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Мартынов В.В. Язык в пространстве и времени. К проблеме глоттогенеза славян
Id: 20145
 
143 руб.

Язык в пространстве и времени. К проблеме глоттогенеза славян. Изд.2

URSS. 2004. 112 с. Мягкая обложка. ISBN 5-354-00679-1.

 Аннотация

В книге представлены методы пространственно-временной стратификации носителей языков доисторических периодов по данным сравнительно-исторического языкознания. Непосредственным объектом исследования является праязык славян в его отношениях с балтийскими, италийскими, иранскими, кельтскими и германскими языками.


 Содержание

От автора
Введение
Конвергенция. Контакты, ингредиенты
Славяно-германские языковые контакты
Славяно-кельтские языковые контакты
Иранский ингредиент в праславянском
Италийский ингредиент в праславянском
Заключение
Примечания
Принятые сокращения

 От автора

Предлагаемая читателю работа "Язык в пространстве и времени. К проблеме глоттогенеза славян", изданная в 1983 г. издательством "Наука" (Москва), нуждается в дополнении. Особенно важно это в связи с резко повысившимся в последующие годы значением кельтологии в свете этноязыковой славистики. Ряд наших исследований, вышедших в свет после, посвящены этой тематике. См. В.В.Мартынов. Праславянский язык и его место в западнобалтийском диалектном континууме (Доклад на X Международном съезде славистов, София, 1988, переизданный в Варшаве в "Acta Baltica-Slavica" в 2000 г.); В.В.Мартынов. Поморско-полесские этноязыковые контакты. Studia nad polszczyzna kresowa, t.X Warszawa, 2001; В.В.Мартынов. Кельто-славянские этноязыковые контакты (Доклад на XIII Международном съезде славистов, Любляна, 2003); В.В.Мартынов. О кельто-славянских этноязыковых контактах. Публикуется в 2004 г. в Москве в журнале "Этимология".

В числе результатов перечисленных исследований была раскрыта загадка истории славянской письменности Черноризца Храбра. Его язык, как оказалось, имеет единственную надежную параллель в так называемой кельтской "огамической письменности", не знавшей до сих пор аналогов. Впервые определен северовосточный маршрут кельтов, направленность которого совпадает с более поздним отгоном скота из района Карпат в направлении Южного Буга и Припяти вплоть до Кашубов. Этот регион занимал территорию оксывской культуры. Римские авторы не оставляют никаких сомнений в появлении венетов на балтийском побережье. Кельтское происхождение последних подтверждается галльским племенем венетов.

Продолжается разработка названий населенных пунктов, объединяющих позиции западной и восточной Европы. Особый интерес представляет совпадение французского Brest (город в Бретании), белорусского Брест (Западное Полесье) и итальянского Brescia (город в северной Италии). Последнее напрямую происходит от кельтского Brixia римских времен. Гипотеза Фасмера о влиянии французского Brest на белорусский Брест не выдерживает критики. Интересно, что только в Кашубах сохранилось bresc 'передвигаться вброд'. Остальные параллели зафиксированы в полабском, моравском и чешском регионах, что совпадает с выше определенным кельтским маршрутом. В целом можно утверждать, что кельтский путь на северо-востоке открывает новые возможности в изучении кельто-славянских контактов, неизвестных до сих пор.


 Введение

Наука требует от исследователя четкой постановки задачи и не менее четкого определения необходимых и достаточных средств ее решения. В сравнительном языкознании эти общеметодологические принципы нередко игнорируются, что относится и к ряду лингвистических работ, посвященных проблеме этногенеза. Понятие этногенеза в них не эксплицируется, а средства решений проблемы, которая фактически не поставлена, естественно, не определяются.

Известно, что этнос характеризуется совокупностью социально-экономических, культурных, языковых и антропологических данных. Если говорить о доисторических этносах, то доступные исследователю данные сводятся к материальной культуре, языку и биологической природе. Неразрешенной остается проблема несовпадения их пространственно-временной стратификации. Иными словами, предполагается, что социумы, объединенные единством языка, не всегда имеют единую материальную культуру, и наоборот. Предполагается также, что единство в каждой из названных областей данных не всегда сопровождается антропологическим единством. Трудности, сопряженные с решением проблемы, усугубляются незнанием релевантных характеристик в пределах каждой из наук, т.е. характеристик, которые можно было бы считать диагностирующими при решении проблемы этногенеза.

Все это побуждает нас в качестве промежуточной цели поставить проблему глоттогенеза этноса. Термин глоттогенез обычно применяется в теоретико-лингвистическом смысле для общего наименования гипотез о происхождении человеческого языка. Здесь этот термин используется в сочетании с названием этносов (глоттогенез кельтов, глоттогенез славян и т.д.) для обозначения происхождения их языков. Глоттогенез этноса определяется пространственной стратификацией носителей данного языка в период его возникновения и становления, а также реконструкцией предшествующего ему языкового состояния,.

Мы считаем, что в настоящее время корректнее ставить вопрос о глоттогенезе этноса, если задача решается лингвистическими средствами. Определить эти средства помогает предварительное принятие некоторых общих принципов.

Во-первых, исследование по глоттогенезу этноса предполагает строгую ретроспекцию при анализе материала. Это непосредственно вытекает из типологического принципа, выдвинутого Бодуэном де Куртенэ и заключающегося в том, что для ранних (доисторических) состояний языков мы не должны реконструировать ничего такого, что не наблюдалось бы прямо или косвенно в исторический период их существования. Отсюда реконструкция должна представлять собой процесс постепенного снятия более поздних пластов с естественным движением от известного через недостаточно известное к неизвестному.

Во-вторых, относительно поздние пласты структуры языка нуждаются в классификации по происхождению, что необходимо в первую очередь для соблюдения разумного приоритета в процессе их рассмотрения. Так, при этимологическом анализе отдельного слова, происхождение которого всегда допускает альтернативу исконности-неисконности, приоритет рассмотрения обычно сознательно или несознательно оставляется за вариантом исконного происхождения. Считается, что прежде чем искать иноязычный источник следует исчерпать все возможности объяснения на основе данного языка. Недостаточно требовательный подход к логической доказательности приводит нередко к тому, что такое объяснение находится, и дальнейший поиск прекращается. Мы считаем, что поиску этимона всегда (даже в казалось бы ясных случаях) должна предшествовать пространственно-временная стратификация слова, а это фактически приводит к приоритету поиска иноязычного источника. Только после того, как будет исключена возможность инфильтрации иноязычного слова, следует переходить к поиску этимона или внутренней формы на основе данного языка. Подобный подход определяет приоритет лингвогеографической эвристики относительно эвристики поиска этимона. Поскольку языки благодаря их носителям имеют пространственно-временные координаты, приоритет лингвогеографии разумен и с более общей точки зрения. Следует лишь предостеречь против обычного порядка представления данных. Традиционно сначала устанавливается генетическое тождество форм (т.е. их возводимость к определенной праформе), а затем демонстрируется пространственное распределение этих форм (т.е. их перенесение на географическую карту). При подобном подходе лингвогеография превращается из инструмента исследования в результат исследования, а само картографирование -- в средство наглядной демонстрации результата. Между тем единственный смысл лингвогеографического метода -- в его эвристических возможностях, т.е. в конечном счете в том, что пространственное распределение языковых феноменов диагностирует их временную развертку, их генезис.

В-третьих, следует определить необходимые и достаточные средства решения проблемы глоттогенеза этноса. Если задача исследования поставлена четко, накопление материала, который не способствует ее решению, не только бесполезно, но и способно затемнить общую картину. Отбору средств должна предшествовать экспериментальная проверка их диагностирующей силы. Такая проверка осуществляется на исторически документированном материале, и, если она дает результаты, совпадающие с известными, средства, обладающие подобными диагностирующими возможностями, отбираются для применения к языку доисторических периодов. Поскольку глоттогенез этноса определяется пространственной стратификацией соответствующего языка в период его возникновения и становления, необходимым средством решения задачи является обнаружение контактов данного языка с языками, пространственно-временная стратификация которых известна предварительно.

Детальное и конкретное изучение межъязыковых контактов неизменно приводит к мысли о продолжающейся недооценке возможностей лексического взаимопроникновения древнейшей поры. Господствующая в компаративистике традиция сводит подавляющее большинство древнейших соответствий к генетическим связям диалектов* Подобный подход распространяется даже на случаи явно вторичного и относительно позднего возникновения названий реалий, характерных к тому же для территориально смежных языков. При этом обычно ссылаются на отсутствие фонетических критериев при молчаливом непризнании критериев словообразовательных, семантических и лингвогеографических. Конкретные исследования показывают, что нередко игнорируются и фонетические критерии и что для доисторического существования ряда языков вопрос о лексических проникновениях (инфильтрациях) снимается полностью. Такое положение дел приводит по крайней мере к двум весьма опасным иллюзиям. Во-первых, возникает устойчивое представление о том, что многие языки и диалекты древнейшей поры находились в изоляции друг от друга, и, во-вторых, отсутствие фонетических критериев диагностирует такого рода изоляцию. Если даже признать фонетические критерии в качестве единственного типа критериев лексического проникновения, то и в этом случае их отсутствие может быть рассмотрено лишь как argumentum ex silentio, дающий право только на сомнение. Поэтому логически последовательно поступает Я.Сафаревич, оценивая лексические связи внутри балто-славяно-германо-кельтоиталийского массива в духе Lehnwortkunde. Диалекты этого массива, по его словам, "не создали общего языка, чему, по-видимому, препятствовали слишком явные различия между языками, но в результате близких контактов на территории всей группы должна была, возможно, путем заимствования, появиться новая лексика. Сейчас... не удается установить происхождение этих слов, т.е. определить, в каком из языков "северо-западной" группы они возникли, а в каком были заимствованы у соседей". Для решения проблемы, поставленной Я.Сафаревичем, необходимо сначала признать в качестве постулатов следующие положения: 1) поскольку данная группировка диалектов не привела к возникновению общего языка, понятие "совместные инновации" по отношению к ней не применимо; 2) поскольку данная группировка диалектов привела к возникновению компактного языкового массива, рассмотрение лексических соответствий внутри нее как индоевропейских архаизмов неприемлемо. Из этих положений следует, что всякое лексическое соответствие для двух территориально смежных языков должно рассматриваться в первую очередь как результат лексического проникновения (инфильтрации), и что, следовательно, должны быть выработаны критерии, эффективно диагностирующие направление инфильтрации и происхождение лексемы-инфильтранта.

Критерии лексического проникновения известны. Это:

а) фонетическая субституция, определяемая взаимодействием фонологических систем контактирующих языков;

б) семантическая субституция, определяемая взаимодействием семантических микросистем контактирующих языков; в) словообразовательная инновация (включая семантическое словообразование) в предполагаемом языке-источнике; г) географическая смежность языков. Последний критерий, как мы отмечали, является главным при отборе случаев, подлежащих проверке.

В последнее время к этим критериям добавились критерии, построенные на теории лексических ингредиентов. Лексика любого языка включает разноязычные по происхождению ингредиенты, которые нельзя смешивать с иноязычными проникновениями и заимствованиями. Если "язык С возник в результате суперстратного влияния языка А на язык В, то лексику, перешедшую из языка А в язык С, нельзя назвать ни заимствованной, ни проникшей. Она составляет лексический А-ингредиент языка С". Подобно тому как в английском языке сосуществуют англосаксонский и старофранцузский лексические ингредиенты, праславянский соответственно включает балтийский и италийский лексические ингредиенты. При этом предполагается, что для первого источником является субстратный язык, а для второго -- суперстратный. Возникший при этом язык в свою очередь может быть субстратным для очередного наслоившегося на него языка, который в таком случае станет источником нового ингредиента. Таким третьим лексическим ингредиентом праславянского языка стал иранский, после чего формирование праславянского языка вступило, по-видимому, в завершающую фазу. Кельтский и германский вклады в праславянскую лексику уже нельзя считать ингредиентами, поскольку они осуществились в результате контактного влияния.

Понятие ингредиент, в отличие от проникновения, относится не только к лексике. Субстратно-суперстратное взаимодействие приводит к сдвигам и в грамматике. Что же касается лексики, то, аналогично проникновению, формирование лексического ингредиента реализуется путем взаимодействия абсолютных синонимов, которые в результате перераспределяют свою семантику. Таким образом, сам механизм формирования лексического ингредиента тот же, что в случае лексического проникновения. В условиях лексического проникновения и становления нового лексического ингредиента всегда существует вероятность сохранения исконного (resp. субстратного) абсолютного синонима и сам факт его обнаружения гарантирует наличие инфильтрации или нового лексического ингредиента. Поэтому поиск первичного ингредиента оказывается центральной задачей. Пополнение ресурсов языка контактным и ингредиентным путем определяет роль конвергенции в его эволюции. Вместе с тем, как отмечалось, конвергенция является надежным диагностирующим показателем пространственно-временной стратификации языка. Контактные зоны определяют его границы, ингредиентные -- основной массив его распространения.

Плохой учет фактов межъязыковой конвергенции по-прежнему объясняется неразличением лексических проникновении (инфильтраций) и заимствований. До сих пор приходится слышать о том, что существуют якобы такие разряды лексики, которые принципиально не инфильтруются из языка в язык. И это несмотря на обилие исследований, практически демонстрирующих обратное. В свое время нами следующим образом было определено различие лексических проникновении и заимствований: "...проникновение предполагает в качестве необходимого и достаточного условия территориальную смежность и пограничное двуязычье. Заимствование предполагает в качестве необходимого условия культурное влияние и экспорт-импорт реалий (новые орудия и средства производства, новые понятия общественной жизни). Такое разграничение имеет важные последствия двоякого рода. Во-первых, лексическое проникновение и территориальная смежность взаимообусловлены; во-вторых, лексическое проникновение в силу того, что оно не связано с экспортом-импортом реалий, позволяет исследователю шире применять методы внутренней (структурной) лингвистики".

Сам характер проникновения предполагает фонетическую и семантическую субституцию, определяемую взаимодействием фонологических систем и семантических микросистем контактирующих языков. А это нередко приводит к таким фонетическим и семантическим изменениям в проникшем слове, которые способны вызвать сомнения по поводу его связи с соответствующим первоисточником. В противоположность этому мы всегда настаивали на неизбежности такого рода адаптации, на том, что ее закономерности и должны являться основными критериями межъязыковой конвергенции.

Итак, конвергенция диагностирует становление и развитие языка в реальном пространстве -- времени в процессе пограничных контактов с другими языками (лексические проникновения) и субстратно-суперстратных отношений (лексические и грамматические проникновения, ингредиенты). Однако конвергенции оказывается недостаточно тогда, когда мы хотим определить предшествующее данному языковое состояние.

Разграничение разных языковых состояний в процессе развития данного языка всегда по необходимости условно. Мы говорим о русском языке XVIII в. или даже XVI в., имея в виду разные периоды истории одного и того же языка, но русский язык XII в. мы называем древнерусским, понимая под ним общий литературный язык трех восточнославянских этносов, т.е. иной язык сравнительно с русским. Или еще более наглядный пример. От того, будем ли мы называть древнейший литературный язык славян старославянским или староболгарским, факт его иного языкового статуса по сравнению с болгарским языком нисколько не изменится. Если мы будем продолжать двигаться подобным образом в глубь веков, в доисторию славян, в конечном счете мы придем к языковому состоянию, которое уже нельзя будет назвать славянским.

Постепенно и строго ретроспективно снимая пласты праславянского языка, возникшие в результате конвергенции (контактного и ингредиентного обогащения его языковых ресурсов), можно восстановить языковое состояние, существенно отличное от славянского, однако таким способом его еще нельзя идентифицировать с каким-то иным известным нам языком. Основная трудность при этом заключается в том, что конвергенция не отрицает, а как раз наоборот, предполагает проходящее в системной связи с ней внутреннее развитие древних унаследованных ресурсов. Поэтому думать, что снятие пластов, обусловленных конвергенцией, должно автоматически привести к восстановлению языка-предшественника, было бы слишком наивным. Восстановленное таким образом состояние несомненно включает элементы, являющиеся продуктом внутреннего развития, и не отражает, следовательно, в полной мере реального доконвергентного состояния языка. Это обстоятельство не должно смущать исследователя, во-первых, потому, что у него никогда не будет гарантии полного учета конвергенции, во-вторых, потому, что в любом случае снятие конвергентных пластов языка существенным образом приближает нас к реконструкции языка-предшественника. Приближает к реконструкции, но не обеспечивает ее, и здесь в игру вступает процесс, противоположный конвергенции. Мы имеем в виду дивергенцию.

Дивергенция понимается так же, как реальный процесс, протекающий в пространстве-времени. Установить жесткую границу между языковым состоянием, которое еще не является славянским (ретроспективно уже не является славянским), и языковым состоянием, которое уже является славянским (ретроспективно еще является славянским), разумеется, нельзя. Нельзя не только потому, что нам всегда придется иметь дело с неполной фактографией, но главным образом потому, что нам неизвестны критерии определения такой границы. Поэтому целесообразно ввести понятие промежуточного этапа, периода (уже не язык А, но еще не язык В), т.е. превратить условную пространственно-временную границу в менее условную пространственно-временную пограничную зону.

Дивергенция языка-предшественника или праязыка, как и конвергенция, процесс разноплановый, затрагивающий все уровни языка, однако далеко не все ресурсы последнего являются в одинаковой мере диагностирующими. Поэтому, памятуя о крайней нежелательности нагромождения материала, прямым образом не связанного с решением поставленной задачи, постараемся отобрать те средства, дивергенция которых диагностирует генетическую общность.

Материально-функциональное сходство элементов сравниваемых языковых систем может быть интерпретировано как результат действия по крайней мере одного из трех факторов: 1) генетической соотнесенности (родства) языков; 2) их соотнесенности в пределах языкового союза; 3) наличием общих типологических характеристик. При этом сразу же необходимо отказаться от рассмотрения третьего фактора, поскольку типология предполагает лишь функциональное сходство и необязательность сходства материального.

Таким образом, при квалификации соотнесенности языков возникает альтернатива дивергенции и конвергенции, разрешение которой связано с рядом трудностей.

Прежде всего, сами понятия генетической соотнесенности языков и языкового союза еще не получили теоретической экспликации (вспомним квалификацию Трубецким индоевропейской общности как языкового союза).

Когда мы говорим о генетической соотнесенности двух языков, мы имеем в виду, что на некотором предшествующем этапе существования они составляли диалектный континуум, в пределах которого осуществлялась нормальная языковая коммуникация. Наличие для сравниваемых языков предшествующего им диалектного континуума устанавливается путем обнаружения для них общих инноваций. Когда мы говорим о языковом союзе, мы имеем в виду нечто прямо противоположное. Сближение сравниваемых языков явилось вторичным процессом, вызванным их интенсивным взаимодействием в пределах контактной зоны или в результате субстратно-суперстратных отношений. Легко понять, что вторичность сближения исключает возможность общих инноваций в предшествующий период, и, таким образом, этот критерий оказывается важнейшим для различения генетической соотнесенности языков (resp. дивергенции) и языкового союза (resp. конвергенции).

Однако для того, чтобы должным образом использовать критерий совместных инноваций, необходимо достаточно строго отнестись к способам его обнаружения. В компаративистике стало обычной практикой квалифицировать все случаи, в которых сравниваемые лексемы двух языков имеют регулярные фонетические соответствия, как случаи совместной инновации. Особенно парадоксальным такой подход кажется тогда, когда лексемы принадлежат двум несомненно соседним языкам при отсутствии непосредственных параллелей в других родственных языках. Нам представляется, что в таких случаях следовало бы по крайней мере оговаривать двоякую возможность интерпретации (если допустить, что отсутствие параллелей в других родственных языках объясняется их исчезновением под влиянием разного рода факторов). В общем случае недопустимо говорить о совместных инновациях в языках, явно не имевших общего праязыкового состояния.

Если в теоретическом плане необходимость установления общих инноваций для решения проблемы совершенно очевидна, практически обнаружить их весьма трудно. При квалификации генетической соотнесенности языков должны выделяться некоторые признаки, диагностирующая сила которых была бы предварительно проверена. Для этого следует выбрать пару языков, происхождение которых от общего предка исторически достоверно, и на ней проверить весь набор признаков. В свое время нами был предложен следующий "логический эксперимент". На материале белорусского и болгарского языков, генетическая соотнесенность которых заведомо известна, был проверен ряд признаков (фонетических, морфологических и лексических), обычно применяемых для установления генетической соотнесенности, и доказано, что эти языки не являются родственными. Такого рода reductio ad absurdum наглядно проиллюстрировала необходимость критериев для определения диагностирующей силы признака. Продолжая этот эксперимент, мы ввели обычно не учитываемые при этом словообразовательные признаки. Степень близости белорусского и болгарского языков в этом отношении оказалась приблизительно равной степени близости между белорусским и русским. И это со всей очевидностью показало, что именно словообразовательные признаки диагностируют генетическую соотнесенность. В дальнейшем те же признаки были использованы для доказательства генетической соотнесенности балтийских и славянских языков.

Проведенный нами эксперимент при необходимости может быть воспроизведен на ином материале, а выделенные диагностирующие признаки использованы при решении иных проблем родства языков.

Предварительные наблюдения, например, показывают, что с точки зрения именного словообразования существует явно выраженная дифференциация индоевропейских языков. Так, известная триада Nomina agentis -- Nomina instrumenti -- Nomina loci, объединяемая формальным единством словообразовательных средств (-ter-/-tel-, -tro-/-tlo-) реализуется только в латинском, греческом и индоиранском, в преобразованном виде существует в балто-славянском и отсутствует в германском, кельтском и армянском, в которых в этих функциях выступают совсем другие, не соотносимые между собой форманты. Расширение формантного репертуара с включением в него Nomina collectiva и Nomina abstracta приближает к "основным " индоевропейским языкам германские, но по-прежнему далекими от индоевропейской системы словообразования оказываются такие языки, как древнеирландский и древнеармянский. Не исключено, что отношение этих языков к другим индоевропейским может быть охарактеризовано как языковой союз. Испытывая словообразовательные признаки для диагностики языкового родства, мы также обнаружили, что речь должна идти только о именной суффиксальной деривации. Проверка глагольной префиксации и суффиксации не дала столь четких результатов, что совпадает с нашими интуитивными представлениями о собственно лексическом словопроизводстве в отличие от словообразования грамматического. Как было показано в известных работах Я.Розвадовского и его последователей, акт номинации реализуется в последовательности следующих этапов. Сначала к известному имени для обозначения нового понятия прибавляется в качестве определения другое прежде известное имя, и это сочетание двух имен служит некоторое время для обозначения нового понятия. Затем, на следующем этапе, сочетание двух имен может преобразоваться в сложное имя (сочетание двух основ), либо в суффигированное имя (основа определяющего имени и суффикс, заменивший определяемое). В дальнейшем суффикс может слиться с корнем вновь образованного имени. Таким образом, единство номинационных процессов, характерное для коммуникационного единства диалектного континуума, обязательно предполагает наличие собственно словопроизводства, т.е. именного словообразования. А так как основосложение в качестве подтипа именного словообразования отличается меньшей регулярностью, поскольку в нем отсутствуют общие семантически абстрагированные форманты и каждый случай приходится рассматривать отдельно (разумеется, с учетом структурных видов основосложения), то как основное средство, диагностирующее генетическую соотнесенность, языковое родство, а следовательно, и дивергенцию, выделяется суффиксальная деривация имен.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце