URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Хомский Н. Картезианская лингвистика: Глава из истории рационалистической мысли. Пер. с англ.
Id: 192462
 
345 руб.

Картезианская лингвистика: Глава из истории рационалистической мысли. Пер. с англ.

URSS. 2015. 232 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-9710-1636-6.

 Аннотация

Noam Chomsky. A chapter in the history of rationalist thought

В настоящей книге выдающийся американский лингвист Ноам Хомский попытался проследить в трудах языковедов и философов прошлого идеи, сходные с положениями разработанной им теории трансформационной порождающей грамматики. С этой целью он обратился к лингвофилософской рационалистической традиции XVII--XVIII вв., незаслуженно, по его мнению, забытой. Обильно цитируя сочинения Р.Декарта и Ж.де Кордемуа, Дж.Хэрриса и Р.Кедворта, братьев Шлегелей и В.фон Гумбольдта, а также других мыслителей Франции, Германии и Англии, Хомский создает целостное представление о главных особенностях рационалистического подхода к языку, основы которого были заложены еще в античности.

Знаменитый труд Хомского был переведен на многие языки и вызвал в свое время бурную полемику в научной печати; его русский перевод, несомненно, будет воспринят с интересом лингвистами, психологами, философами, культурологами, историками науки и представителями других гуманитарных профессий.


 Оглавление

Предисловие переводчика
Слова благодарности
Введение
1 Творческий аспект языкового употребления
2 Глубинная и поверхностная структура
3 Описание и объяснение в лингвистике
4 Усвоение и употребление языка
Выводы
Примечания
Литература

 Предисловие переводчика

В свое время на русский язык был переведен ряд трудов Н.Хомского, написанных им в 50--60 гг. XX в., в которых изложены основные положения трансформационной порождающей грамматики, в значительной степени определившей облик мирового языкознания второй половины XX в. В числе прочих была переведена книга "Язык и мышление" [Chomsky 1968; Хомский 1972б], содержание которой отчасти перекликается с содержанием "Картезианской лингвистики". Однако этот труд остался непереведенным, хотя он занимает особое место в творчестве Хомского, ибо в нем подробнейшим образом рассматриваются лингвофилософские концепции прошлого, которые автор считает созвучными своей собственной общеязыковой теории. Философские и психологические предпосылки последней, пожалуй, наиболее последовательно изложены в расширенном издании книги "Язык и мышление" [Chomsky 1972], в дополнительных главах, которые, к сожалению, остались непереведенными на русский язык. В них мы находим четкое объяснение причин обращения Хомского к рационалистическим построениям мыслителей XVII и XVIII вв., а также к концепциям романтиков первой трети XIX в.

Центральной проблемой лингвистической теории Хомский считает удивительный факт несоответствия между языковыми знаниями, имеющимися в уме рядового говорящего, и теми скудными данными, которые были в его распоряжении, когда он усваивал родной язык. Хомский неоднократно повторяет мысль о том, что ребенку приходится овладевать языком, опираясь на весьма немногочисленные и некачественные данные, а именно на речь окружающих его людей, которая характеризуется всевозможными оговорками, отклонениями, начатыми и незаконченными фразами. И тем не менее, воспринимая сплошные аномалии, ребенок в конце концов становится обладателем в высшей степени сложной и специфической грамматики языка, моделью которой является трансформационная порождающая грамматика (Хомский, правда, ничего не говорит о том, как ребенок, усвоив "правильную" грамматику, сам начинает, подобно взрослым, производить "неправильные" высказывания). Объяснение этому факту Хомский находит только одно: в голове ребенка имеется некий врожденный механизм, "внутренний схематизм", который и позволяет ему за разнородными речевыми данными разглядеть некую универсальную грамматику, способствующую усвоению родного, и не только родного языка [Там же, 158, 160, 174].

В теории универсальной грамматики должны быть сформулированы принципы организации языка, которые в рационалистической концепции считаются обусловленными универсальными свойствами разума [Там же, 107]. Хомский исходит из того, что мыслительные процессы одинаковы у всех "нормальных" людей (см. с.185 наст. издания), а это означает, что на универсальную грамматику накладываются очень сильные ограничения, обусловленные конститутивными особенностями человеческого мышления как врожденной способности, поэтому варьирование языковых структур оказывается отнюдь не беспредельным. Таким образом, универсальная грамматика и "врожденные идеи", если воспользоваться традиционным философским термином, в концепции Хомского оказываются взаимосвязанными, и эта связь обусловлена зависимостью языковой деятельности от мыслительной, определяемой в свою очередь принципами нервной организации человека, сложившейся в ходе длительной эволюции [Хомский 1972а, 56]. В рецензии на "Картезианскую лингвистику" Х.Орслефа [Aarsleff 1970, 581] в принципе верно отмечается отсутствие обязательной связи между врожденными идеями и универсальной грамматикой; последняя может строиться и на отличной от картезианской философии основе, например, на основе философии Локка. Как бы то ни было, у Хомского по указанной причине одно оказалось тесно связанным с другим, однако следует отметить, что в его обзоре лингвофилософских концепций прошлых эпох эту связь нелегко проследить, поскольку прежде всего его интересовал иной аспект языковой деятельности, а именно ее "творческий аспект".

Теорию Хомского с традицией рационалистической лингвофилософии объединяет один очень существенный момент -- это мысль о том, что первейшая функция языка заключается в выражении мысли, в то время как коммуникативная функция, функция донесения мысли до "другого", отнюдь не отрицаясь, остается в тени, считается чем-то второстепенным. Для грамматистов Пор-Рояля "говорить -- значит выражать свои мысли знаками, которые люди изобрели для этой цели" [Арно, Лансло 1991, 19], и не более того. В "картезианской школе" если и учитывается коммуникативная функция языка, то она сводится к "передаче мыслей", а единственным назначением речи считается достижение понимания собеседником мыслей говорящего [Бозе 2001, 353, 354, 357]; поэтому основной задачей общей грамматики объявляется изучение способов точного выражения мыслей согласно универсальным законам логики [Бозе, Душе 2001, 242, 253]. Сходные воззрения можно обнаружить и у немецких романтиков, в частности у Гумбольдта, который полагал, что "надо абстрагироваться от того, что язык функционирует для обозначения предметов и как средство общения, и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней духовной деятельностью и к факту взаимовлияния этих двух явлений"; все в языке "направлено на выполнение определенной цели, а именно на выражение мысли" [Гумбольдт 1984, 69, 72--73]. Также и Хомский считает центральным положением картезианской лингвистики идею о том, что функция языка не сводится к одной коммуникативной, ибо язык -- это прежде всего основное орудие мышления и самовыражения (см. с.66 наст. издания). С этим связана идея, которую можно рассматривать как центральную в лингвофилософской концепции Хомского, -- идея о творческом характере языковой деятельности не только в сфере высокой поэзии, но и в области обыденного общения. Говорящий, используя конечные средства, способен порождать бесконечное количество новых высказываний, которые он ранее никогда не произносил и не воспринимал. Более того, говорящий способен мыслить и оформлять в языке свои мысли спонтанно, независимо от внешних и даже внутренних стимулов. По этому пункту Хомский постоянно полемизирует с воззрениями своих предшественников-бихевиористов и в свете этой полемики он прежде всего и рассматривает рационалистические концепции XVII -- первой трети XIX вв. В то же время свободное мышление и свободная речь человека, не обремененного ограничениями конкретного процесса коммуникации (который в теории Хомского принципиально не рассматривается), взаимосвязаны с самостоятельностью человека в общественно-политическом плане, о чем свидетельствуют пространные выдержки из сочинений Руссо и Гумбольдта. Удивительным образом философия и лингвистическая теория Хомского гармонично сочетаются с его политическими убеждениями, подобно тому как в его личности оказались нераздельно слитыми ученый, философ и общественный деятель левых убеждений.

Сосредоточившись на выразительной функции языка и оттеснив на второй план его коммуникативную функцию, философы прошлого и Хомский тут же убедились, что язык оказался весьма несовершенным "зеркалом мысли", ибо структура высказывания не является простым отражением структуры мысли, каковой для лингвиста-философа является прежде всего суждение. И это понятно, поскольку построение высказывания зависит не только от передаваемой мысли, но и от его коммуникативной цели, а также от общих особенностей человеческой коммуникации, обусловленных возможностями психики человека, которая накладывает определенные ограничения на семиотические процессы. Отсюда следует неизбежность постулирования поверхностной и глубинной структуры, причем глубинная структура оказывается приравненной к структуре мысли и выступает в виде "пропозиций", т.е. логических суждений, не прошедших еще стадию "утверждения". Нечто аналогичное Хомский обнаружил в "Грамматике Пор-Рояля", в которой говорится о "привходящих" предложениях, "иногда лишь скрыто присутствующих в нашем уме, но не выступающих явно как предложение в речи" [Маслов 1991, 6]. Поскольку логические формы мышления универсальны, универсальными оказываются и глубинные структуры, а языки различаются лишь поверхностными структурами (правда, позднее Хомский признал вклад поверхностных структур в формирование значения предложения). Этим же обусловлен и пресловутый "англоцентризм" Хомского, который заключается всего лишь в том, что Хомский считает возможным познавать универсальные законы грамматики, анализируя материал одного-единственного языка, в его случае английского.

Какова бы ни была общая оценка лингвофилософской концепции Хомского (литература по этому вопросу едва ли обозрима), следует признать высокую степень ее внутренней когерентности и самостоятельности. Хомский начал выстраивать свою лингвистическую теорию, отталкиваясь от американской языковедческой традиции, и лишь позже обратился к лингвофилософским построениям "века гениев" (XVII в.) и последующих веков. Как подчеркивает сам Хомский, он сделал это вовсе не для более солидного обоснования своей теории; он отнюдь не искал в трудах прошлого "поддержки" собственных воззрений [Chomsky 1972, 188]. Им двигало убеждение, что рационалистическая психология и языкознание, преданные забвению лингвистами XIX в., интересны сами по себе, и в них можно почерпнуть много ценного для современных исследований. По этой причине книгу Хомского следует рассматривать прежде всего как самоценный очерк истории тех философских и лингвистических идей, которые оказались сходными с его собственными. Он произвел определенный выбор, и как всякий выбор талантливого и оригинального мыслителя, он оказался в той или степени субъективным. Мы не найдем в "Картезианской лингвистике" подробного описания философских и лингвистических взглядов в целом каждого цитируемого им автора, поэтому отдельные идеи оказываются вырванными из контекста соответствующей теории. Однако Хомский и в предисловии, и в примечаниях неоднократно делает оговорки о фрагментарном и предварительном характере своего очерка, говорит он и о высокой степени условности концепта "картезианская лингвистика", объединяющего в себе ряд идей, которые в совокупности нельзя обнаружить ни у одного автора, включая Декарта. Несмотря на это после выхода книги в свет вспыхнула полемика именно по поводу концепта "картезианская лингвистика", однако в конце концов она утратила всякий смысл, как и любые дискуссии, ведущиеся по поводу слов, а не сути дела [Звегинцев 1972, 5]. Больше смысла имеет дискуссия по поводу прямого или косвенного влияния картезианства в целом на те или иные грамматические концепции, в частности на "Грамматику" Пор-Рояля. Но и в данном случае Хомский отнюдь не сводит истоки этой грамматики к одному лишь картезианству, указывая на предшествующую традицию рационалистических построений (средневековые спекулятивные грамматики, Санкциус; в литературе указывается также на влияние идей Б.Паскаля [Маслов 1991, 7]). В любом случае книгу Хомского нельзя рассматривать как обычную историю лингвофилософских учений, в которой четко прослеживается филиация идей и выдвигаются гипотезы относительно возможного влияния одних авторов на других. У Хомского совсем иные задачи, но следует признать, что он поступил неосторожно, выбрав для своей книги достаточно неопределенное по содержанию название "Картезианская лингвистика" да еще с подзаголовком, в котором фигурирует слово "история", что дало повод ревнителям историко-филологической чистоты подвергнуть его книгу суровой критике. Тем не менее квазитермин "картезианская лингвистика" стал достаточно употребительным в лингвофилософском обиходе, как это и случается с броскими наименованиями, которые легко образуют "акциденцию в памяти".

Как это часто бывает, критикуемое сочинение оказалось гораздо интереснее критики. Книга Хомского написана ярко и увлекательно, она представляет собой сложную мозаику из цитат на нескольких языках, являясь своеобразной антологией лингвофилософской мысли XVII, XVIII и первой трети XIX вв. Это обстоятельство делает ее нелегкой для перевода. В последние десятилетия многие из цитируемых сочинений были переведены на русский язык, в том числе было издано два перевода "Грамматики Пор-Рояля", что значительно облегчило переводчику его работу и позволило ему ввести "Картезианскую лингвистику" в лингвистический и философский интертекст на русском языке. Все опубликованные переводы были использованы в максимальной степени, при этом в большинстве случаев текст цитат, приводимых Хомским в переводе с иных языков на английский, был сверен с оригиналом; иногда в существующие переводы вносились изменения, обусловленные как введением цитат в контекст книги Хомского, так и необходимостью уточнения этих переводов. При наличии более, чем одного перевода, использовался тот, который представлялся более приемлемым. Все детали использования цитат оговорены либо в тексте, либо в постраничных примечаниях переводчика и редактора, помеченных звездочками, в то время как обширные примечания автора, как и в оригинале, помещены после основного текста, в котором на эти примечания указывают цифры отсылок к этим примечаниям.

Б.П.Нарумов

 Слова благодарности

Настоящее исследование было завершено в то время, когда я был стипендиатом Американского совета ученых обществ. Частично оно проводилось на средства гранта, предоставленного Национальным институтом здоровья при Центре когнитивных исследований Гарвардского университета (грант N МН-05120-04 и грант N МН-05120-05). Сбор материала был в немалой степени облегчен благодаря гранту, предоставленному Советом по исследованиям в области социальных наук.

Значительная часть материала, содержащаяся в данном исследовании, была представлена в 1965 г. на семинарах, проводимых Кристианом Госсом в Принстонском университете. Участникам семинара я благодарен за многочисленные полезные замечания. Также я хочу выразить благодарность Уильяму Боттилье, Моррису Халле, Роману Якобсону, Луису Кампфу, Джерольду Кацу и Джону Виртелю за очень ценные советы и критику.

Ноам Хомский

 Введение

Краткое и достаточно точное описание интеллектуальной жизни европейских народов на протяжении последних двух с четвертью веков, вплоть до настоящего времени, заключается в том, что они жили за счет накопленного капитала, оставленного им гением семнадцатого века.
А.Н.Уайтхед. Наука и современный мир

Неоднократно цитированное высказывание Уайтхеда, которое я избрал в качестве эпиграфа, с успехом может послужить фоном для дискуссий по истории языкознания современного периода. Применительно к теории языковой структуры его суждение вполне справедливо, если речь идет о XVIII и о начале XIX вв. Однако современное языкознание сознательно отошло от традиционных лингвистических теорий и попыталось построить совершенно новую, независимую от предшественников теорию языка. Обычно профессиональных лингвистов мало занимает тот вклад, который внесла в лингвистическую теорию европейская традиция более раннего времени; они увлечены совсем иной тематикой и работают в интеллектуальной атмосфере, невосприимчивой как к проблемам, стимулировавшим языковедческие исследования в прошлом, так и к добытым ранее результатам. Указанный вклад по большей части неизвестен современным лингвистам, а если они и знакомы с ним, то смотрят на него с нескрываемым презрением. Для немногочисленных современных трудов по истории языкознания типична следующая позиция: "всё, что предшествует XIX в., еще не лингвистика и может быть описано в нескольких строках". Однако в последние годы наблюдается заметное оживление интереса к проблемам, которые на самом деле серьезно и плодотворно исследовались еще в XVII, XVIII и в начале XIX вв., хотя впоследствии к ним обращались редко. Более того, возврат к классической проблематике привел к повторному открытию многого из того, что было прекрасно понято в указанный период. Этот период я буду называть "картезианской лингвистикой"; ниже я постараюсь обосновать свое решение.

Тщательный анализ параллелей между картезианской лингвистикой и некоторыми современными разысканиями может быть плодотворен во многих отношениях. Перечисление всех выгод выходит за рамки настоящей работы, более того, любую попытку подобного перечисления можно считать совершенно преждевременной, если учесть плачевное состояние исследований по истории языкознания (отчасти оно является следствием характерной для современного периода недооценки трудов предшественников). В своей книге я ставлю менее амбициозную задачу, а именно: дать предварительный и фрагментарный очерк некоторых ведущих идей картезианской лингвистики, оставив в стороне эксплицитный анализ ее связей с нынешними исследованиями, в которых делается попытка прояснить и развить эти идеи. Читатель, осведомленный о текущей работе в области так называемой "генеративной грамматики", сам сможет без особого труда проследить эти связи. Тем не менее общее построение моего очерка определяется той проблематикой, которая оказалась в центре внимания в настоящее время. Это означает, что я не собираюсь характеризовать картезианскую лингвистику в том виде, в каком она представала в глазах своих сторонников; свое внимание я сосредоточу на развитии идей, которые вновь стали обсуждаться в современных работах без всякой связи с предыдущими исследованиями. Моя первоочередная задача заключается всего лишь в том, чтобы обратить внимание лингвистов, занимающихся генеративной грамматикой и ее импликациями, на некоторые малоизвестные труды, имеющие отношение к разрабатываемым ими темам и проблемам; нередко в них предвосхищаются их собственные конкретные выводы.

Эта книга представляет собой подобие коллективного портрета. Невозможно привести в пример ни одного ученого, про которого можно было бы сказать, опираясь на тексты его сочинений, что он придерживался всех описываемых мною воззрений. Пожалуй, ближе всего к этому идеалу Гумбольдт, стоявший на пересечении традиций рационалистического и романтического мышления; его труды во многих отношениях знаменуют собой кульминационный и одновременно конечный пункт в их развитии. Более того, по ряду причин применимость термина "картезианская лингвистика" к анализируемым в книге направлениям теоретической лингвистики может быть поставлена под сомнение. Во-первых, эти течения возникли на основе языковедческих исследований, проведенных ранее; во-вторых, некоторые из наиболее активных их представителей наверняка посчитали бы свои труды чем-то совершенно противоположным картезианской доктрине (см. прим.3); в-третьих, сам Декарт уделял языку мало внимания, а его немногочисленные высказывания по этому поводу можно истолковать по-разному. Каждое из перечисленных возражений в какой-то мере оправдано. И все же мне кажется, что в рассматриваемый период можно выделить некоторую совокупность идей и умозаключений относительно природы языка, которая получила последовательное и плодотворное развитие, будучи соотнесенной с определенной теорией мышления; это развитие можно считать одним из последствий картезианской революции. В любом случае уместность самого термина "картезианская лингвистика" не представляет особой важности. Главная задача -- определить истинную природу "капитала идей", накопленного в период, предшествоваший современному, оценить его значимость для нынешних исследований и изыскать пути его использования во имя прогресса лингвистической науки.


 Об авторе

Хомский (Чомски) Аврам Ноам (род. в 1929 г.). Один из ведущих лингвистов США, автор теории трансформационной порождающей грамматики, ключевым моментом которой является гипотеза о врожденном характере языковой способности человека и о наличии глубинной универсальной грамматики, по-разному проявляющейся в поверхностных структурах языков мира. Профессор лингвистики Массачусетского технологического института. Свои научные исследования начал под руководством профессора З.С.Хэрриса, с которым его объединяли левые политические взгляды. К 1957 г., когда был опубликован его первый значительный труд "Синтаксические структуры", Хомский отошел от характерного для Хэрриса и других американских лингвистов бихевиористического подхода к языковой деятельности и стал разрабатывать собственную оригинальную теорию языковой способности, которая получила наименование трансформационной порождающей грамматики и принесла мировую известность ее создателю.

Н.Хомский -- автор многочисленных научных работ, среди которых: "Аспекты теории синтаксиса" (М., 1972); "Язык и мышление" (М., 1972); "Введение в формальный анализ естественных языков" (совм. с Дж.Миллером. М.: УРСС, 2003); "Вопросы теории порождающей грамматики" (в кн.: "Философия языка" под ред. Дж.Р.Серла. М.: УРСС, 2004); "Современные исследования по теории врожденных идей" (там же); "Прибыль на людях" (М., 2002); "Новый военный гуманизм" (М., 2002) и др.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце