URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Баллаев А.Б. Читая Маркса
Id: 19091
 
499 руб.

Читая Маркса

2004. 288 с. Мягкая обложка. ISBN 5-901574-33-8. Букинист. Состояние: 5-. .

 Аннотация

Книга современного российского исследователя и философа А. Баллаева "ЧИТАЯ МАРКСА" представляет собой сборник очерков, в которых автор рассматривает основные актуальные аспекты теоретического наследия К. МАРКСА. При этом БАЛЛАЕВ выдерживает необходимую научную дистанцию по отношения к объекту своего исследования, не впадая ни в огульные обвинения МАРКСА, ни в безудержную партийную апологетику.

Осознавая необходимость нового прочтения трудов этого мыслителя, БАЛЛАЕВ анализирует теоретические и методологические аспекты его творчества, опираясь на тексты самого МАРКСА, а не на работы многочисленных и, как правило, идеологически ангажированных марксистов и марксоведов. Большинство очерков, представленных в книге, ранее не публиковались, либо известны лишь узкому кругу специалистов.

Книга, безусловно, будет интересна философам, политологам, социологам а также всем, кто интересуется не только различными оценками максизма, но и самим содержанием теоретического наследия МАРКСА.

МАРКС И «ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ» Творчество К. Маркса напрямую, «в лоб» не связано с большинством страшных проблем, получивших в современной науке наименование «глобальных». Экологического кризиса, энергетических и демографических опасностей, техногенных катастроф или непосредственных угроз ядерного апокалипсиса в ХIХ веке фактически не существовало, следовательно, их невозможно было предусмотреть. Как и у прочих мыслителей того патриархального времени, напрасный труд искать в наследии Маркса размышления о «запредельном развитии» науки и техники, о необходимости прекращения экономического роста или о возможных судьбах человечества после уничтожения цивилизации. Тем не менее, серьезные идейные переклички с современной геоглобалистикой у Маркса выявить можно и должно. Как правило, они содержатся в ранних по времени философских работах Маркса, а также в тех разделах его политико-экономических произведений, где критическая аналитика капиталистического миропорядка поднимается до уровня философско-исторических обобщений. Представляется, что именно эти социально-философские идеи Маркса образуют перспективу («угол зрения») для исследования глобальных проблем теоретиками, ориентирующимися на марксистские традиции. Или, точнее, опора на идейное наследие Маркса помогает определить адекватные предпосылки для такого рода исследований. Наиболее существенной для этой области можно считать одну из основных для Маркса, но, к сожалению, недостаточно исследованную интерпретаторами мысль о противоречивости исторического развития человеческого общества. Не правы те, кто записывал Маркса в разряд примитивных «прогрессистов», столь многочисленных в ХIХ века. Маркс не принадлежал к числу приверженцев идеи непрерывного линейного прогресса в истории, хотя крайне высоко оценивал значение капиталистического типа развития для судеб человечества. Развитие, по Марксу, имеет сложный и противоречивый характер и с необходимостью включает в себя взаимосвязь реальных процессов, получивших имена прогресса и регресса. В текстах Маркса это общее положение выполняет нормативную функцию, оно реализуется почти при всяком размышлении о социальной истории. Так, Маркс в «Капитале» создает впечатляющую картину уничтожения зрелой социальной культуры средневековья, особенно ее аграрной составляющей, как несомненный шаг в «расчистке жизненного пространства» для капиталистической экономики. То, что при этом пишет Маркс о гибели английского йоментри, об обнищании масс населения королевства, об уничтожении природного и культурного сельскохозяйственного ландшафта в ходе «огораживания» — все это вполне подходит под наименование прогресса «на костях и крови». Но, возможно, самым парадоксальным в этом отношении является марксов анализ колонизации Индии, где роковое единство «уничтожения и созидания» в изображении Маркса придает общей картине развития этой страны черты, далекие от всякого наивного прогрессизма. Кроме того, Маркс постоянно применяет схематизмы теоретизирования, конкретизирующие и специфизирующие это общее методологическое правило. Так, в частности, у него можно обнаружить парадоксальные тезисы о «первоначальном уродстве» всяких прогрессивных инноваций, или о «негативной стороне» в рассмотрении любого социального процесса, или о самоотрицании принципа как основной форме его реализации и т. п. В самом широком, метафизическом, смысле история человечества для Маркса есть процесс развития рода, в котором «благое», творческое, производительное, прогрессивное начало отводится самому человеку в его «сущностных силах», то есть в его подлинно человеческом, деятельном, самореализующемся «Я». В философско-исторических и экономических текстах Маркс называет «сущностные силы» человека (с некоторым изменением смысловой акцентуации) «производительными силами». Однако процесс развития рода постоянно ограничен уже имеющимися способами организации человеческой деятельности, то есть формами социальности. Формы социального праксиса не оторваны от «сил творения», однако наделены самостоятельностью, активностью и даже господством над этими силами. Они так направляют и определяют человеческую созидательную активность, что последняя реализуется уже не ради себя самой, а ради чуждых, внешних себе целей. Эти формы в философско-исторических и экономических текстах Маркса получают целый ряд конкретизирующих определений: «формы общения», «формы собственности», а наиболее часто — «производственные отношения». Если формы праксиса слишком далеко отходят от внутренних целей саморазвития рода, они выполняют роль социального «зла», то есть регрессивно действуют на это развитие. Более того, они вводят в процессы созидания компонент «разрушения» вплоть до прямого превращения производительных сил в силы разрушительные. Поскольку же речь идет о развитии рода, человечества, о самосозидании человека, то разрушение в этом аспекте есть не внешнее, а саморазрушение, самоуничтожение. Нужно отметить, что подобный вариант развития социума для Маркса столь же «естественен», как и позитивное «снятие» данного состояния системы в ее следующих во времени исторических состояниях. «Разрушение» для Маркса — столь же закономерный случай в истории, как и «созидание» более совершенных «форм» — и для общества в целом, и для отдельных социумов. Итак, регресс, или разрушение, как закономерная сторона развития производительных сил состоит именно в ущербе для самих этих сил, то есть для человека в его творческо-созидательной потенции. Но поскольку человек как природное существо неотделим от природы, то регрессивные изменения касаются и природы, то есть того, что ныне называется «окружающей средой». По Марксу, (существующие в его время) формы собственности навязывают созидательным процессам человеческого праксиса внешние, чуждые для созидания цели. Маркс имеет в виду цели обогащения, экономической эффективности в смысле получения наибольшей прибыли. Последнее достигается различными способами, среди которых главное — подчинение, порабощение человека и природы, использование их в качестве исключительно средств, инструментов, лишенных какой-либо внутренней свободы и целесообразности. Люди — только рабочая сила, которую нужно принуждать к определенной деятельности, блокируя всякую возможность иной (то есть формируя то, что Маркс называет «профессиональным идиотизмом», а ХХ веке Г. Маркузе вежливо определил как «одномерность человека»). Природа же рассматривается исключительно как вместилище сырых материалов, источник энергии и хранилище отходов жизнедеятельности. Человек, «частичный» жизненный праксис которого сведен к осуществлению определенной производительной функции (причем для Маркса это не только физический труд, а всякая экономически принудительная специализация), — это, по Марксу, вовсе не норма, а регрессивная расплата за существующую форму осуществления прогресса рода. Равным образом, природа, сведенная к функции «полезной вещи» для экономических достижений, тоже для Маркса никак не норма, а такое же проявление неизбежного для капиталистического типа развития регресса. Или, как формулирует это Маркс на уровне обобщенного экономического дискурса, капиталистическое производство создает «систему всеобщей эксплуатации природных и человеческих свойств»1. А эта система в целом, несмотря на успехи промышленного и всякого иного развития общества при капитализме, неизбежно «подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего»2. Таким образом, «силы творения», «производительные силы» не только реализуют для человечества его прогрессивные изменения, но и сами претерпевают регрессивные воздействия под давлением существующих форм собственности. Этот регресс может увеличиваться, иметь некую собственную историю, вплоть до превращения сил созидания непосредственно в силы разрушения. Здесь Маркс фиксирует еще только начало тех процессов, которые вполне очевидны в современной истории. Наиболее яркими иллюстративными материалами должны служить угрожающие самому существованию рода изменения в природе планеты, вызванные беспощадной эксплуатацией природной среды. Природа, в свою очередь, становится «злом» для человека, когда основные источники жизни, античные «стихии» — воздух, вода, земля, огонь — оказываются ядовитыми и смертоносными. И наиболее сильным, максимально полно подтверждающим марксово видение проблемы примером такого рода является беспрецедентный рост научно-технического прогресса именно в сфере прямого разрушения и уничтожения самих основ существующей цивилизации, — в сфере, которую Маркс называл «человекоубойной промышленностью». Общий философский подход Маркса к пониманию глобальных проблем человечества можно и несколько конкретизировать. В его наследии известное место занимает анализ проблемы роста народонаселения, в котором, по Марксу, «резюмируется развитие всех производительных сил»3. Именно рост численности человечества как рост жизни для Маркса есть прямая противоположность всему, что связано с регрессом и уничтожением. Тем не менее, как во времена Маркса, так и теперь, общий рост численности людей часто рассматривался в экономической теории как нечто нежелательное, пагубное, как экономическое и социальное «зло». Экономисты, прежде всего Т. Мальтус, но не только он один, квалифицировали этот процесс как рост «избыточного населения», или «перенаселение». Масштабы проблемы и ее научное рассмотрение преимущественно ограничивались размерами Англии, однако некоторые из теоретиков анализировали проблему избыточного населения в более общем виде. Мальтус утверждал, что перенаселение было во все времена, и считал необходимым сокращение численности людей посредством целенаправленных государственных воздействий. Это давало ему возможность усматривать позитивный смысл в таких разрушительных явлениях, как войны и эпидемии. Как известно, обоснование этого практического вывода у Мальтуса было в значительной степени не убедительно. Тем не менее, аналогичные воззрения имеют место и в наше время, например, в виде доказательства ограниченности возможностей биосферы Земли относительно роста численности человеческого рода. Подход Маркса иной. Он признает наличие «внешних пределов» для роста численности населения и, следовательно, возможности «перенаселения» при выходе за эти пределы. Однако причины появления таких ограничителей он квалифицирует как социальные, а отнюдь не природные. Перенаселение определяется пределами, «полагаемыми определенными условиями производства»4. Это означает, что в принципе неверно абстрактно соотносить количество людей с количеством жизненных средств. Перенаселение, или избыток людей, «не находится ни в каком отношении к средствам существования вообще, а находится в отношении к способу их производства»5. Согласно Марксу, капиталистическое «перенаселение» существует в двух основных вариантах: во-первых, в виде резервной армии труда, или безработных. Это излишняя, не нужная на данный момент времени рабочая сила. И, во-вторых, это в принципе не обремененная участием в производственных процессах часть населения, представляющая собой функцию «потребления» либо в ее чистом виде, либо в виде так называемого «непроизводительного труда» (труда, не приносящего прибыли, финансируемого из дохода, а не из капитала). Во втором случае экономическая мысль отрицает «избыточность» этого населения — оно-то как раз необходимо для реализации создаваемого продукта и, тем самым, для функционирования капиталистического производства. Оно необходимо всегда, а вот рабочая сила, не находящая себе применения, теряет условия своего существования, становится обузой — ее нужно как-то содержать, т. к. «она имеет потребности, но не имеет средств для их удовлетворения». Решение проблемы перенаселения, как и других глобальных проблем, в свете марксовой теоретической традиции должно находиться в перспективе изменений в «способе производства» или, более обобщенно, в преобразовании «форм социальности», «форм праксиса» в целом. Человечество должно отказаться от погони за экономической эффективностью, наивысшей прибылью как главным целеполаганием своей деятельности. Это означает, что род человеческий должен все же значительно измениться, «очеловечиться». Развитие собственных «сущностных сил», определяемое лишь их собственным внутренним масштабом, их собственными целями, исключает возможность чисто инструментального, эксплуататорского отношения к другим людям и природе. ПЕРСПЕКТИВЫ СОЦИАЛИЗМА: НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ Исторический период разочарования общества в социализме, видимо, подходит к концу. Меняются на глазах идеологические ориентиры, выходят на арену политической борьбы новые партии и движения, лозунги и программные установки которых выдержаны в социалистических тонах. Разгул либерализма на российских просторах сам собой начал утихать. Скорее всего, только страх перед коммунистическим реваншем еще удерживает правящий режим от официального принятия какого-либо смягченного варианта социалистической идеологии. Видимо, это все же произойдет, поскольку налицо судорожные попытки приспособления некоторых европейских стандартов социал-демократии к российским условиям. Вряд ли это поможет ныне властвующей политической элите, но перед теперешней оппозицией и псевдооппозицией в нашей стране стоит задача определения своего принципиального отношения к социализму. Повторением старых установок или наивными заимствованиями из западноевропейских социал-демократических проектов здесь не отделаешься. Как было справедливо сказано на одной из недавних дискуссий, наступила пора серьезного теоретического анализа исторической традиции, пересмотра накопленного многообразного опыта, коррекции основных идейных нормативов и ценностей социализма1. Это подразумевает стремление к критическому самоанализу и самообновлению социализма — и как определенной идеологии, и как исторического праксиса во всем его многообразии2. В глубинных мировоззренческих основаниях современный социализм все еще продолжает оставаться тесно связанным с философией истории К. Маркса, как бы далеко ни отдалялись от марксизма различные версии нынешней социалистической идеологии. Парадигмальные представления о социализме, капитализме и коммунизме и их местах в историческом процессе остаются практически незыблемыми. Изменения чаще всего ограничиваются либо поверхностными коррекциями, либо приспособлением к сиюминутной исторической ситуации. Поэтому-то в первом приближении абстракция «капитализм» продолжает означать общество с господствующим отношением капитала и наемного труда; «социализм» имеет смысл общества, в котором появляются типы жизнедеятельности, не подчиненные купле-продаже, выходящие за пределы отношений «заработная плата — прибыль». Термином «коммунизм» обозначают, с одной стороны, будущее господство внерыночных, внетоварных отношений между людьми, а, с другой стороны, многочисленные попытки установления этих отношений не в будущем, а в настоящем. Заметно, что термины «социализм» и «коммунизм» выражают нечто общее и близкое, за исключением исторической оценки наличной ситуации. Социалисты принимают мир таким, каков он есть, и лишь частями, постепенно изменяют те его стороны, которые созрели для изменения. Коммунисты же стремятся фундаментально изменить социальные и экономические скрепы существующего миропорядка, что сопряжено с переоценкой политических средств преобразования и высокой дозой социального утопизма в коммунистической идеологии и праксисе. Более частные различия мы в данном анализе не учитываем. Различные версии социализма и коммунизма весьма между собой переплетены, их разграничения сложны и часто малосодержательны. В целом же можно принять тезис о том, что современный социализм включает в себя коммунистический компонент как свое «крайнее левое». Со своей стороны, социалистические вкрапления в коммунистическую идеологию и праксис вызываются воздействием исторической реальности, как бы эта реальность ни истолковывалась самими коммунистами. Видимо, такое положение сохранится и впредь, что не исключает возможности разных исторических смещений и в социализме, и в коммунизме3. Однако если даже оставить традиционное отношение между социализмом и коммунизмом как между «близким» и «далеким» будущим, является ли ближайшая историческая перспектива очерченной этим отношением? Видимо, ни в коем случае, поскольку весь опыт ХХ века доказывает, что отношения «наемный труд — капитал» являются господствующими в мире, а социализм делает свои первые шаги. Попытки обогнать или «подтолкнуть» движение истории в итоге оказались частично неудачными, что привело и к разнообразным «отрицаниям социализма», кризисным явлениям в социалистическом движении и даже к реваншу либеральной идеологии и грубо эксплуататорскому праксису в различных странах. На наш взгляд, в текущем историческом периоде разумнее не уповать на возможность глобальных исторических изменений, а осмыслять постепенное становление и закрепление в мировом масштабе некоторых элементов реальности, которые мы могли бы уже сейчас называть социалистическими. До господства социализма, не говоря уже о реализации коммунистических проектов, еще далеко. Но и вкрапления «социалистичности» неустранимы из мирового праксиса. Будущее социализма мы и видим в развитии этих «элементов социалистичности», уже показавших в ХХ веке свою жизнеспособность. Рассмотрим последовательно этот процесс накопления «элементов социалистичности» в экономической, социальной, политической и идеологической сферах жизни общества в ХХ веке и ближайшей исторической перспективе. СОЦИАЛИЗМ И ЭКОНОМИКА Всеобщим для теории и идеологии социализма в ХХ веке было представление о переходе от частной к общественной собственности (обобществление) как сути социалистического переворота в экономике. Это же положение всячески оспаривается в работах критиков социализма из других идеологических лагерей, начиная, вероятно, с первых лет осуществления социального эксперимента в нашей стране после 1917 года4. В настоящее время, к концу века, эти представления в социалистической мысли и праксисе во многом пересмотрены. В политическом плане важно, что в самые последние годы от идеи «обобществления» отказались даже самые стойкие приверженцы классических представлений (такие, как КПРФ и лейбористская партия Великобритании). Подход же западной социал-демократии, уже давно отошедшей от прямой политической борьбы с частной собственностью и «рыночной экономикой», многие понимают как идейную и политическую капитуляцию, как полное поражение «идей социализма» в итоге ее проверки праксисом экономического развития в ХХ веке. В то же время опыт истории социалистических преобразований в экономике ХХ века вовсе не исчерпывается этим негативным результатом. Как справедливо указывается в некоторых аналитических работах, деструкции следует подвергать не идею «обобществления» собственности, а тот ее исторический вариант (в идеологии и праксисе), который господствовал в ХХ веке5. Этот вариант был, в известной мере, неизбежен и исходил из упрощенного уравнения: общественная собственность = государственной собственности. Соответственно, «обобществление» понималось как национализация производства и превращение государства в основного (а нередко и в единственного) собственника средств производства. Именно этот акт национализации открывает историю появления более или менее крупных секторов госсобственности в самых различных государствах Азии и Европы, Африки и Америки. Отчего же нельзя считать государственную собственность «элементом социалистичности» в современной экономике, а подлинное социалистическое «обобществление» приходится относить в будущее? Принципиальный ответ состоит в том, что данная смена форм не означает смены уже существующего экономического строя. Государство как собственник отличается от традиционного или современного типа собственника только частично, а часто лишь номинально; и по сути своей остается таким же самым представителем капитала, как и частный владелец. Различие между наемным трудом на частном и государственном предприятии — это только некоторое различие условий и степеней эксплуатации, причем отнюдь не всегда государство является более гуманным эксплуататором. У государственного и частного производства целями по-прежнему остается получение максимальной прибыли, причем отнюдь не непременно путем наибольшего удовлетворения потребностей общества. Напротив, с ростом масштабов производства и централизации управления им (что является общей тенденцией и частного, и государственного капитала) неизбежным становится монополизм со всеми вытекающими из природы данного явления формами экономического принуждения общества к определенному типу и уровню удовлетворения потребностей. Миф конкуренции для современного экономического миропорядка, с его бесконечной производственно-потребительской унификацией, остается на совести (?!) таких трубадуров «свободного рынка» как Ф. А. Хайек и К. Поппер. Равным образом, миф «общественной собственности» в стопроцентно государственной экономике (типа нашей отечественной недавнего прошлого) следует принять на свой исторический счет певцам «развитого социализма», вроде Р. Косолапова. Итак, государственная собственность сама по себе не социалистична и не «капиталистична» — вопрос состоит в целях производства. А они экономически пока те же самые, что и во «времена Веспасиана», — это прибыль, экономическая целесообразность, получение наибольших доходов или, говоря в марксистской терминологии, выколачивание наибольшей прибавочной стоимости. Если уж говорить об «элементах социалистичности» в современной экономике, то они скорее связаны с теми областями и сферами производства, которые так или иначе оказываются «неприбыльными» или не могут служить прямому получению прибавочной стоимости. И тут напрашивается интересное наблюдение — начиная с германской национализации ХIХ века в «общественную собственность» так или иначе попадают отрасли, связанные либо с обслуживанием общих условий производства (связь, транспорт, коммунальное обслуживание), либо что-то из так называемой «сферы услуг», образования, науки, культуры. Так как у каждой из этих сфер имеется свое собственное «производство», то все они вместе финансируются все-таки преимущественно из дохода общества, испытывают необходимость в поддержке государственных бюджетов. Это как бы социальное производство, обслуживающее сферу перераспределения и потребления общественного продукта. И здесь исторический опыт даже нашей страны (государственный транспорт, связь, медицинская промышленность, сфера науки, образования, культуры как особых типов производства) не является отрицательным, в нем есть свои достижения. Хотя, несомненно, если тут и имеются «элементы социалистичности», то они довольно слабы в силу уже указанной периферийности самих этих областей в индустриальном периоде исторического развития общества. (Кстати сказать, идеологизм понятия «постиндустриальное общество» в его хотя бы тоффлеровском толковании столь очевиден, что пока можно воздержаться от этого общепринятого ныне различения.) Критика социализма из либерального и консервативного лагерей особое внимание обращала на элемент плановости, присущий государственной экономике; именно отсюда выводили политические последствия в виде авторитарных и тоталитарных форм правления6. Однако и здесь в ХХ веке накоплен большой опыт, показывающий, что плановое ведение экономики в масштабах определенного общества так же не сопрягается непосредственно с социалистическими преобразованиями. Более или менее жесткое плановое ведение хозяйства в истории ХХ века часто связано либо с войной (подготовкой или устранением ее последствий), либо с экономическим соревнованием государств, процессами модернизации. В последних случаях государство заставляет нацию терпеть, напрягать силы и ресурсы. И в том, и в другом случае государство как бы сохраняет в экономике режим военного времени. Такое ведение хозяйства исключает или ограничивает либеральные свободы и, как правило, регулирует уровень потребления. Результаты — экономическое могущество, осуществление индустриализации или подготовка к войне — никак не связаны с социалистическими представлениями о конце эпохи эксплуатации, национальном процветании или уничтожении наемного труда. (Кроме того, следует заметить, что и вообще «бесплановость» капиталистической экономики, видимо, представляет собой не что иное как либеральный миф, если верить историкам данного экономического порядка7.) Примеры удачного применения планирования без особых социальных последствий в ХХ веке наличествуют во множестве. Особенно это характерно для экономических прорывов различных государств в Восточной Азии. Таким образом, можно предположить, что одним из важнейших итогов уходящего века для всякой социалистической идеологии является отказ от иллюзий обобществления собственности и плановости как решающих средств социалистического преобразования в экономической сфере. Видимо, исторический путь к производству, целью которого станет не получение прибыли, а максимальное удовлетворение потребностей общества, еще не найден. Пока же максимум того, что можно поставить в заслугу существующей экономике, состоит в том, что она уже достаточно продуктивна, чтобы некоторые «элементы социалистичности» проявились в наиболее близкой к производству сфере — сфере распределения. В этой связи становится понятно, что социал-демократическое понимание социализма как реформ в сфере распределения имеет свой резон. Конечно, дело тут не в выборе между производством и распределением. Эгалитарные тенденции в социалистическом движении вовсе не противоречат экспериментам с формами собственности, национализациям или созданию «производственной демократии». Дело скорее в том, что возможности перераспределения с помощью государства проще, доступнее и исторически осуществимее на настоящем уровне развития экономики. О каких превращениях в сельскохозяйственном труде или промышленном производстве ныне уже можно сказать, что эти виды труда приблизились по содержанию к творческим процессам? Или — к тем привилегированным видам праксиса, которые всегда оставались уделом средних и высших слоев? Сколько и каких научно-технических революций нужно, чтобы человек реализовывал в своем труде свои высшие личностные способности и желания, а не просто зарабатывал на кусок хлеба? Конечно, исследователи вполне справедливо указывают на общее уменьшение числа людей, занятых в традиционных сферах промышленного и сельскохозяйственного труда, на рост численности работников «сферы услуг» и появление все большего количества сложных творческих профессий на стыке науки и техники. Однако в целом в обществе (человечестве) господствует весьма грубый, варварский по отношению к «человеку труда» способ производства. Поэтому подлинные, глубокие социалистические преобразования экономики — дело будущего. СОЦИАЛЬНАЯ СФЕРА Основные характеристики экономической жизни человечества пока, как мы считаем, еще не изменились сравнительно с ХIХ веком. Но огромные, и как нам кажется, недооцениваемые еще изменения произошли в наиболее близкой к экономике социальной сфере. Почти ничего из того, что входит в привычные ныне представления о ней, не было еще в середине ХIХ века даже в самых богатых тогда странах. В бюджете Англии эпохи Дизраэли и Гладстона нет даже намека на социальное страхование и бесплатное государственное здравоохранение, народное образование, пенсионное обеспечение, поддержку безработных, многодетных семей, спорт, культуру. Как известно, зачатки такого подхода к социальным обязанностям государства появляются в Германии при режиме Бисмарка, однако лишь почти через столетие, к середине ХХ века развитая социальная сфера появилась в большинстве государств планеты. Более того, уже налицо явные признаки обретения социальной политикой надгосударственного, а в перспективе и планетарного характера. Об это свидетельствуют, например, деятельность Европарламента, рекомендации целого ряда конференций ООН, деятельность международных организаций, таких как МОТ, профсоюзных объединений и политических движений. Исторические достижения нашего века в сфере социальной политики справедливо связывают с деятельностью социалистов, хотя такое наблюдение довольно поверхностно. Отметим два исторических факта. Во-первых, значительные достижения в этой сфере в США приходятся на время президентства Ф. Рузвельта, никак не связанного с социалистическим движением. Оформлен «новый курс» Рузвельта был традиционной для Америки либеральной идеологией, а социальные преобразования носили во многом характер обороны, защиты фундаментальных отношений «капитал — наемный труд»8. Во-вторых, падение коммунистического режима, соответствующей идеологии и праксиса в нашей стране, пришедшееся на последние годы, пока оставило «в остатке» социальные институты и отношения, которые схожи с аналогичными в странах «рыночной экономики» — системы государственного образования, здравоохранения, пенсионного обеспечения, поддержки многодетных, учреждений культуры и т. д. Правда, процесс свертывания этих систем еще по инерции продолжается, но скорее всего, они выживут при любом повороте в политической сфере. Социальный праксис в ХХ веке претерпел значительные преобразования, в известной степени, не зависимо от социалистических, либеральных или коммунистических способов его идеологического осмысления и проведения. Однако, хотя и не следует связывать эти исторические изменения только с деятельностью социалистов, все же сам по себе общий характер этих изменений является, несомненно, социалистическим. Указанные изменения в социальной сфере к настоящему времени приобрели прочность привычки и традиции и потому, невзирая на многочисленные попытки их минимализации (например, в социальной политике Англии во времена правительства М. Тэтчер) стали существенными характеристиками социальной реальности как таковой. Получилось так, что в реальности закрепились «элементы социалистичности», относящиеся к социальной сфере, в то время как в сфере экономики господствует классическое отношение «наемный труд — капитал». Соответственно, социалистичность относится не к сфере производства, а к сфере распределения. Она стала стабильно одной из важнейших сфер деятельности государства как какового, поскольку социальная политика социалистического типа имеет место в мире почти исключительно как государственная социальная политика. В этом смысле можно принять термин «социальное государство» (Sozialstaat), обобщающий то новое, что появилось в социальной сфере в ХХ веке9. Отметим, что нападки на социальную политику государств в самых различных странах поражают своим сходством. Идет ли речь о странах со «смешанной экономикой» или, напротив, как это было недавно у нас, о странах с полностью «огосударствленной» экономикой, критическая аргументация неизбежно включает в себя несколько одних и тех же доводов. Так, немало аргументов выдвигается против тезиса об эффективности социальной политики, результаты которой якобы не оказывают существенного воздействия на жизнь людей. Указывают, что нуждающиеся слои населения не получают должной социальной поддержки, поскольку львиную долю налоговых поступлений получает бесконечно растущая и прожорливая армия государственных чиновников, бюрократия. Расточительность социального государства, говорят его критики, ведет к постоянной недостаточности бюджетных отчислений на социальные нужды. Пределы аппетитам социального государства полагают в уменьшении налогов, что вызывается либо внешнеэкономическими трудностями, либо превышением экономических норм налоговых отчислений. Эта критика не является чисто академической. Против усиления социального государства, да и против самого его существования, ведется настоящая ожесточенная борьба. В последние годы, особенно после развала СССР, в мире распространилось мнение о «конце социализма», и многие институты социального государства в Европе и в мире оказались под угрозой уничтожения. Однако простой возврат к антисоциальному государству времен промышленного капитализма попросту невозможен. Социалистические институты — в сферах здравоохранения, социальной защиты, образования и т. д. — выживают даже в условиях многолетнего консервативного или либерального политического правления. Войдя в плоть социальной реальности, «элементы социалистичности» значительно усложнили ранее простой миропорядок. Взамен разнонаправленности интересов основных групп, составляющих общественную структуру индустриального типа, пришла сложная корреляция социальных стратегий общества в целом (естественно, имеющая своих политико-идеологических носителей и воплотителей). С одной стороны, общественный интерес, выражаемый более всего государством, направлен на максимальный экономический рост, повышение национального дохода, конкуренцию с другими государствами и народами. Этот стратегический горизонт открыт национальному капиталу, стремления которого могут сдерживаться только могучими наднациональными экономическими объединениями и конкурентными усилиями других наций и государств. Но, с другой стороны, не менее сильный общественный интерес, также выражаемый во многом современным государством, направлен на улучшение условий жизни народов, рост социальной защищенности населения, возможности личностной реализации, поддержку культуры, образования и науки. За движение в этом направлении периодически выступают массы избирателей, голосующих в условиях демократических режимов за государственную политику типа социального государства. В условиях, когда экономический рост и национальный доход носят ограниченный, фиксированный характер, реализация социальных ожиданий большинства может оказаться ограничителем экономических достижений данной нации (слишком велики налоги, сфера потребления ограничивает сферу производства). Поэтому в современном государстве, говоря грубо, всякое правительство стремится сочетать в своей деятельности экономический либерализм с минимумом «социалистичности», что порождает постоянные раздоры и компромиссы, столь привычные наблюдателю современной экономической и социальной политики. По-видимому, многие сложности и проблемы, связанные с социальной политикой в современном мире, объяснимы спецификой ее исторически младенческого возраста и старательной «минимализацией» ее. Как правило, легко привыкают к социальным гарантиям только те, на кого они распространяются. Более же обеспеченные слои на протяжении всего ХХ века издают один и тот же бесконечный вопль о «непомерных налогах». Эти люди вряд ли нуждаются в социальной помощи, бесплатной медицине и т. п. Обладая экономической властью в обществе, они могут влиять на минимализацию социальной сферы, сокращая поле возможных приложений социальной политики. Социальная сфера в ХХ веке прочно привязана к представлению о «социальном минимуме» и вообще-то являет собой «гуманизм по неволе». Поэтому, конечно, социалистическая социальная политика еще долго будет привязана к задаче изменения «социально-минимального» до уровня человечески достойного. И поныне социальная политика — вовсе не приоритетное направление в деятельности государств и межгосударственных образований. Видимо, принципиальные изменения станут возможны, если хотя бы в некоторой степени гуманизируются и встанут на прочную основу международные отношения (что позволит приблизить эпоху «мира без войн»), и, далее, если социальные права приобретут статус, равнозначный политическим правам. Это время уже не за горами, оно — в перспективе ближайших поколений. Этим поколениям предстоит найти формы прочных планетарных гарантий социальных прав каждого отдельного человека на тот минимум, который сопряжен с представлениями о достойной и свободной жизни. Сейчас этот будущий минимум просматривается не столько в жизни большинства человечества, сколько в праксисе так называемых «средних классов» развитых стран. Но, буде возможно переставить местами государственные приоритеты в бюджетно-экономической сфере и, отказавшись от непродуктивных государственных расходов, обратить главное внимание на общий уровень качества жизни большинства, значительные позитивные изменения становятся неизбежными. Небольшой исторический опыт в странах либо нейтральных (типа Швеции), либо ограниченных в военных расходах (Германия, Япония после второй мировой войны) имеется. Хотя, конечно, и это — только первые шаги, исторические эксперименты, поставленные без особых претензий на открытие «столбовой дороги» социального развития. Но, тем не менее, эту дорогу уже не закрыть. ПОЛИТИКА И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ Имеется ли в политическом праксисе, связанном с идеологией социализма и этим общественным движением, нечто специфически «социалистическое»? Критики социализма с давних пор в качестве эталонного примера ссылались на якобы имеющее место соотношение между социалистическими идеями и политическим праксисом тоталитарного типа. Действительно, при диктаторско-деспотических режимах в ХХ веке в ряде случаев оказалась вполне допустимой довольно сильная социальная политика. Поэтому нет ничего удивительного в том, что уравнение типа: плановое хозяйство плюс социализация экономики = тоталитарному строю = социалистической идеологии — бесконечно повторяется в сочинениях антисоциалистической направленности. Отметим и протест против таких представлений, наиболее полно и последовательно выраженный в европейской социал-демократии10. Этот протест справедлив не только в историческом смысле, но интересен и теоретически. Ничего «тоталитарного» в основаниях идеологии социализма обнаружить не удастся. Там нет ни оправдания массового террора, ни признания особой ценности тиранического образа правления, ни идеала правящей партии, наподобие сталинского «ордена меченосцев». Все это наличествовало лишь в праксисе. Если непредвзято присмотреться к наиболее антидемократической идеологеме, вышедшей из-под пера К. Маркса, — «диктатуре пролетариата» — то и тут обнаруживается нечто неожиданное. Маркс изъясняет свое понимание на материалах, данных историей Парижской Коммуны. И речь, прежде всего, идет (как и у либералов!) о «слабом государстве» — дешевое правительство, минимум чиновничества, сменяемость аппарата, децентрализация, борьба с засильем бюрократии и, главное, — замена регулярной армии вооруженным гражданским населением, милицией. Что же тут особо тоталитарного? И все же подобная идеология оказалась далекой от политического праксиса социалистов во многих случаях, когда они приходили к власти в ХХ веке. Конечно, вовсе не везде они разрушали парламентский строй. Но нигде не встречается принципиальных попыток преобразований в сфере государственности. Везде социализм принимает данные историей правила игры. В демократических обществах он подчинен стандартам демократии. При тоталитарных режимах он также как-то приспосабливается, существует. Минимум социальных улучшений наблюдается при всякой данной политической форме. Каким же образом и по каким причинам «элементы социалистичности» в социальной сфере уживаются со столь противоположными политическими режимами? Вероятно, ответ может быть следующим: потому что социализм как таковой по сей день не имеет своей политической стратегии, выходящей за пределы наличных типов государственности. Ни в «восточном» социализме (СССР и Китай), ни в «западном», представленном в разные годы социал-демократическими и социалистическими правительствами в Англии, Франции, Греции, Испании, Германии, скандинавских странах — нигде социализм не предложил сколько-либо значительных реформ в сфере государства. Все, что было сделано, так или иначе входило в возможности традиционных для той или иной страны типов государственного управления. Советская власть, «децентрализация», «федерализация», «развитая демократия» — все это вполне традиционно и может быть пригодно как для социалистической, так и для «антисоциалистической» политики. Даже чередование «буржуазных» и «социалистических» партий у власти в странах Европы более всего демонстрирует то обстоятельство, что в целом никакой «новой» государственности в мире не возникло. Есть фундаментальное обстоятельство, принципиально объясняющее политическую слабость современного социализма. Оно заключается в исходном, глубинном этатизме, присущем равно и праксису, и идеологии социалистов. Вся социалистическая традиция, за небольшим исключением, надеется использовать именно государственную организацию общества для проведения социальных преобразований. Несомненно, что к наиболее явным порокам государства как такового социализм относится критически (что высказано в марксистской концепции «отмирания государства»). Однако, в общем, социалисты, особенно социал-демократия Европы или российские коммунисты, — большие государственники, чем либералы классического периода. Это проявляется прежде всего в том, что проведение своих социальных программ современный социализм считает возможным осуществить без сколь либо значительных политических реформ. Расхождения с либералами в понимании демократии практически являются не столь уж существенными. Несколько огрубляя, скажем, что «правила игры» современных демократических республик социализм принимает как достаточную и даже не обсуждаемую предпосылку своей деятельности. Но нужно отметить, что государство как таковое — отнюдь не простой инструмент, который кто-то может использовать в тех или иных целях. Это одна из старейших и стабильнейших систем общества, наряду с семьей и гражданским обществом. Оно всегда было в силах (до известных пределов) оказывать влияние на социальную и культурную жизнь общества; ныне же, когда государственная собственность придала этой организации во многих странах ранее у нее отсутствовавшую экономическую мощь, это влияние только увеличилось. Военно-промышленный комплекс, чиновничий аппарат, гигантский размах государственного представительства, — все это делает современное государство главным потребителем общественного богатства, причем это государственное потребление идет в прямой ущерб тому перераспределению, которое признается за суть социальной политики (опять же, в различных странах это выглядит по-разному). Видимо, здесь сказались общие исторические условия нашего времени. Большая часть государств мира в ХХ веке постоянно либо воевала, либо готовилась к войнам. Это продолжается и поныне. И это — не побочная, а главная практическая цель этих государств. Она определяет все остальное. Моральное осуждение такого положения неуместно, ибо дело тут не в злостной воинственности, агрессивности человеческой природы, а в отсутствии в нашем мире действенных международных гарантий государственной безопасности. По-прежнему все — или многое — решает сила, то есть экономическая и военная мощь наций-государств. Масштабы вооружений, ресурсов, размах операций и возможных результатов только и отличают нынешние войны от войн древности и последующих эпох. Итак, если война и вооружение — главное во внешней сфере государственной деятельности, то что же доминирует во внутренней? И здесь у государственной власти налицо полный набор традиционных проблем. Среди них — этнические конфликты, социальная и политическая нестабильность, криминальные угрозы, религиозные распри. В ХХ веке к ним прибавились еще экологические, демографические, социокультурные проблемы. Но в целом и тут при их решении природа государства осталась той же, что и в историческом прошлом человечества. Так являются ли эти задачи и формы деятельности любого государства более фундаментальными по сравнению лишь с недавно проявившейся сферой социальной политики? Социалисты прошлого века были уверены, что их приход к власти обозначал бы смену приоритетов, но этого пока не произошло. Итак, в современном обществе наличествует драматичная и непреодолимая в ближайшем будущем раздвоенность. Налицо сильнейшая мотивация к повышению степени «социальности» современного государства. Это проявляется в требованиях, предъявляемых государству большинством общества. Конечно, возможность влияния большинства невелика — большей частью всего кончается предвыборными обещаниями политиков. Однако сама по себе тенденция к росту государственной ответственности за сферы здравоохранения, образования, культуры исторически повышается. Видимо, нетрудно предположить, что эти сферы «гражданского общества» наряду с помощью малоимущим, защитой трудящихся и социальным обеспечением как таковым способны поглотить неограниченно увеличивающуюся часть государственных бюджетов. Трудно не согласиться с Р. Дарендорфом в том, что «социальное государство» дорого11; но оно и будет в дальнейшем дорожать, поскольку вкладывать в эти сферы можно бесконечно — растут потребности людей, идет непрерывный научно-технический прогресс, требующий затрат и т. д. С противоположной стороны, еще могущественна тенденция к росту традиционно-государственной сферы (армии, вооружения, пенитенциарная система, бюрократический аппарат). Расходы на эту систему могут также стремиться к бесконечности, превращаясь в черную дыру, поглощающую весь общественный доход. Итак, социальная сфера исторически постепенно входит в конфликт с архаической, направленной преимущественно на войну, государственностью. Пока этот конфликт больше напоминает соревнование, в котором социальная сфера постепенно набирает силу, хотя терпит постоянные поражения (напомним, история ХХ века — это история самых грандиозных войн в истории человечества). Продолжение возможно любое, до самоуничтожения человечества в войнах и экологических катастрофах. Наиболее вероятные направления в развитии уже просматриваются и, видимо, будут как-то реализовываться в ближайшем будущем. Пока можно указать следующие варианты развития: 1. Частичная победа милитаризма, разбухание традиционных государственных институтов, научно-технический прогресс, определяемый задачами и возможностями «человекоубойной промышленности» (К. Маркс). Этот путь представляет собой наибольшую опасность для человечества, хотя именно он был определяющим в ХХ веке для ведущих стран мира, а ныне на него с излишним энтузиазмом встают все новые и новые страны. Представляется, что катастрофа на этом пути неизбежна, поскольку глубокие различия культур и цивилизаций, социальных систем и уровней благосостояния наций являются постоянными источниками конфликтов, для фатального развития которых часто недоставало ранее только мощного современного оружия. 2. Частичная победа социальной сферы. Это путь к росту продолжительности жизни людей, более высокому уровню потребления, прогрессу образования и культуры, экологическому благополучию. 3. Переход конфликта на сверхгосударственный уровень — уровень регионального и мирового регулирования социальных и политических процессов, сдерживания военных расходов, обеспечения хотя бы минимальной международной безопасности. В этом случае конфликт не устраняется, но возникают условия возможности его минимализации, достижения известной сбалансированности противостоящих друг другу важнейших сфер всякой современной государственности. 4. Полное снятие конфликта с преображением экономического строя, политической природы государств с достижением не мнимого, а реального «общества всеобщего потребления» (предполагается полное устранение проблемы «жизненных потребностей», гарантии социального качества жизни, устранение всяких внешних и внутренних угроз для общества и личности). СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ Итак, «элементы социалистичности» в ХХ веке преимущественно связаны с обретением людьми, поставленными в условия наемного труда, некоего «социального минимума» (еще далекого от достаточного удовлетворения хотя бы базовых человеческих потребностей). Труд человека пока большей частью остается принудительным, отчужденным трудом. Соответственно, сфера политических отношений построена по принципу «принуждения» большинства к данному типу общественного порядка. В свою очередь, большая часть социалистического праксиса так или иначе связана с увеличением «элементов социалистичности» в обществе посредством государственно-правового принуждения к перераспределению общественного богатства. В этом, нам кажется, и состоит суть истории ХХ века как истории реального социализма. Пользуясь марксовым сравнением, я бы назвал это временем родовых мук социалистических общественных отношений. Соответствует ли этому процессу наличная ныне социалистическая идеология? В какой-то степени, конечно, соответствует, но именно как идеология — то есть частично. Ее различные формы выражают надежды и упования людей на достойную, безопасную, цивилизованную и разумную жизнь. Жизнь, соответствующую европейскому гуманистическому представлению о предназначении человека, о свободном индивидуальном развитии людей в условиях свободного труда, непринудительного общежития и т. д. В своих высших по гуманистическому пафосу вариантах социализм отрицает насилие, войны, социальное отчуждение, иррациональность исторических коллизий и превращений, предполагает устранение архаичности государственной формы социальной организации и достижение поистине нового мира, в котором живет и действует свободный, всесторонне развитый новый человек. Ясно, что для подобной идеологии значительное несоответствие с реальностью исторического праксиса является правилом, а не исключением. Это несоответствие, как мы уже указывали, может быть даже весьма радикальным, доходя до принципиально антисоциалистических действий в экономике, политике, социальной сфере, проводимых социалистами и оправдываемых социалистическими идеологемами. В свою очередь, неизбежное расхождение между социалистической идеологией и весьма противоречивым праксисом имеет показательное выражение в пределах самой данной идеологии, а именно — в виде дилеммы дальних, «утопических» целей и проектов и налично данных, текущих практических задач. Если первые необходимы для общего идеологического самоопределения, усиления мобилизационных воздействий, вербовки избирателей и т. п., то прагматическое ядро идеологии необходимо не только для обслуживания праксиса, но и для снятия, смягчения остроты социальных ожиданий и опасных степеней возможного радикализма. В пределах одной и той же идеологии происходит некая подтасовка, подмена уровней: например, социальное равенство как социалистическая ценность подменяется эгалитаристским уравниванием заработной платы в системе наемного труда; или свободный труд истолковывается как труд на обычном предприятии, принадлежащем государству или групповому собственнику. Дальние цели социалистического проекта тем самым переходят в разряд трансисторических ценностей, а текущие задачи оказываются лишь чисто формально, на уровне общих слов, связанных с социалистической перспективой. Это придает социалистической идеологии некий имманентный дуализм, совершенно очевидный для всякого, кто возьмет на себя труд сравнить теоретические и партийные программы-проекты этого движения. Данный дуализм имеет не только практические, доступные здравому смыслу, но и глубинные философско-мировоззренческие корни. Социализм унаследовал в равной мере христианское представление о неизбежности и неизменности мироустройства (например, в марксистской интерпретации — неизбежность законов истории) и, одновременно, ренессансную убежденность в пластичности мира и человека. Последнее выражается в простодушной уверенности в возможность все преодолеть и все переделать. Даже в марксизме, признающем непреодолимость исторических законов, есть лазейка — возможность, как выражался К. Маркс, «облегчить истории муки родов», то есть подтолкнуть, ускорить исторический процесс. Естественно, что постоянное маневрирование между этими полюсами и составляет жизненный процесс всей социалистической идеологии, ее превращений, расхождений и сближений с иными идеологиями (либеральной, консервативной). Видимо, так должно продолжаться и впредь. Этот дуализм, раскол ближнего и дальнего не устраним и, в принципе, плодотворен, так как является сутью идеологического искажения реальности, создающего действенность идеологиям как таковым12. Однако этот раскол сознания не означает пропасти, полного разрыва. Отношения между полюсами сложное, но это стороны одного и того же сознания. Тот же феномен идеологической двойственности наблюдается и на уровне индивидуального сознания и праксиса социалистического типа. Во множестве исторических персонажей — воплотителей и адептов идей социализма — представлен почти весь спектр современного общества: мужчины и женщины, политики и ученые, гуманитарная и техническая интеллигенция, низшие и средние слои. По сути своего бытия (уровню жизни, морали, культуре и образованности) они уже почти ничем не отличаются от таких же последователей либерализма и консерватизма. Естественно, что в индивидуальном сознании всех этих людей существует нечто общее, среднестатистическое, что относится к приятию реальностей «социального государства» в качестве естественных, нормальных, необходимых. Защита этих реальностей различными способами входит в норму социального поведения почти всего общества (что вовсе не исключает возможностей временного манипулирования им со стороны иных политико-идеологических направлений, использующих ограниченность обыденного сознания, например, для победы на выборах антисоциалистических партий). Это — базисное, массовидное сознание квазисоциалистического типа, закрепившееся в ХХ веке. Оно, конечно, далеко не достаточно отрефлектировано для самого себя, как и всякое обыденное сознание; оно далеко не «чистое», в нем соседствуют весьма разнообразные представления, наряду с указанной обыденной «социалистичностью». Но оно есть. Можно считать его введенным в модель человека ХХ века, что и делает этот век временем первичного становления социализма в мировом масштабе. Но, наряду с «обыденной социалистичностью», в том же самом сознании сохраняются либо парадигмальные трансисторические ценности социализма, либо хотя бы некоторые их огрубленные отзвуки и ценности. Такое развитие делает положение социалистов в моральном плане достаточно драматичным. Любой практический успех, всякий мало-мальски значительный эффект воздействия на ситуацию в обществе неизбежно воспринимается как частичный, поверхностный, неистинный. Всякая же неудача может расцениваться как естественная, неизбежная, согласно царящим «законам джунглей». Ясности и благородству целей социализма неизбежно контрастируют также средства и методы праксиса, как правило, обретаемые в наличных, «нечистых» средствах политики и пропаганды. Историческая толща превращенного и отчужденного бытия временами просто должна казаться социалисту непреодолимой (а таковой оно, собственно, и является в рамках доступной человеку индивидуальной временности). К тому же в истории не устранимы резкие «поправения», «повороты», и, следовательно, антисоциалистические эксцессы в пределах определенной страны или какого-то отрезка времени. Так, например, глубокой личной трагедией для европейских социалистов были годы господства фашизма в Европе, что прекрасно выражено К. Россели13. Еще раньше невозможность дождаться «исторического результата» тяжело переживал К. Маркс, хотя до первых крупных успехов европейского социализма он не дожил всего десятилетие. Можно ли удивляться в этих обстоятельствах, что в праксисе современных социалистов постоянны отступления, «оппортунизм», разочарования, комплекс «малых дел»? Или же, напротив, близкие коммунизму упования на решительные силовые приемы «подталкивания» истории? Это не более чем сопровождение, аккомпанемент, побочные продукты исторического движения социализма, «шум истории». В измерениях большого исторического времени социалистическая перспектива представляется ныне все более обоснованной и реальной. Она подтверждается не только теоретически, но и всем опытом уходящего столетия. Итак, в пределах социалистической идеологии существует как бы двухуровневая система идеологем «дальнего» и «ближнего» действия, причем вторые постепенно, по мере воплощения теряют для людей свой статус «социалистичности». Поскольку в реальности закрепляются элементы социализма, постольку они становятся неким общим местом бытия и сознания миллионов и, тем самым, как бы отрываются от идеологем «дальнего действия». Возникает эффект, типичный для ситуации ХХ века, — парадоксальный эффект отдаления социализма, проявляющийся по мере развития первых реальных его элементов. Этот эффект, видимо, можно объяснить тем, что социальные ожидания велики настолько, что каждый реальный шаг в социалистическом направлении воспринимается многими либо как вынужденный компромисс, либо как «подачка властей» и т. п. Дело же заключается в том, что к хорошему легко привыкается. Даже важнейшие социальные завоевания приносят людям не только чувство удовлетворения, но и разочарования и обиды. Это можно выразить и иначе. На протяжении веков «простые» люди терпели столь многое, довольствуясь столь немногим, что накопилось некое общечеловеческое отложенное ожидание лучших времен. Человек как таковой (род, человечество) слишком долго голодал, был угнетаем, что пока трудно ждать от него удовлетворения наличным уровнем социальной защиты, гарантий, справедливости. Поэтому-то современному человеку легко укорять социализм (это внутренний голос «обыденного человека» в социалистическом сознании): раз вы что-то обещаете, то обязаны и дать! То, что дается, — естественно, соответствует «правам человека». Это историческое нетерпение и приводит зачастую к жестоким разочарованиям, отказам в доверии, укорам в «социальном утопизме» и даже к социальным реваншам «богатого меньшинства». В целом будущее человечества принадлежит социализму, а социализм принадлежит будущему, — что вовсе не предполагает быстроты и натиска исторического свершения. Оно может приблизиться, а может и отдалиться. Исторические изменения, предполагаемые парадигмой социалистической идеологии и началом соответствующего праксиса, столь глобальны, что сравнимы либо с христианизацией Европы, либо с созданием мира ислама (хотя модели эти занижены в сравнении с социализмом). Социализм — явление планетарное, и он еще только делает свои первые шаги. Ибо человек, сбросивший бремя эгоизма, вышедший за пределы великого уравнения «собственность = индивидуальность», относится к нашему современному миру потребления как сытый к голодному. Таким образом, ближайшее будущее социализма видится в продолжении накопления «элементов социалистичности», в подготовке и начале социальных преобразований. Нынешний и ближайший социализм — это трусливый, нищий, нивелирующий и штопающий «зло» нашей социальности социализм. Этим он неизбежен, справедливо необходим и трагичен. Как отметил мудрый наблюдатель нашего времени Н. А. Бердяев, социализм необходим, потому что «нужна организация общества, которая бы сделала невозможным слишком большое угнетение человека человеком»14. Ближайшие исторические шаги, вероятно, и будут состоять в простом уменьшение этого «слишком большого угнетения». А это означает, что от социалистически мыслящей личности еще долго будут требоваться стоицизм, терпимость и мудрость. Человеческий род очеловечивается медленнее, чем его некоторые, всегда немногие, представители.
 
© URSS 2016.

Информация о Продавце