URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Лотман Ю.М., Петров В.М. Искусствометрия: Методы точных наук и cемиотики
Id: 189487
 
599 руб.

Искусствометрия: Методы точных наук и cемиотики. Изд.стереотип.

URSS. 2015. 368 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-397-04687-9. Уценка. Состояние: 5-. Блок текста: 5. Обложка: 4+.

 Аннотация

Вниманию читателя предлагается книга, содержащая работы французских, американских, немецких, шведских, польских и чехословацких ученых и ставящая своей целью познакомить отечественного читателя с интересными направлениями в зарубежных исследованиях на стыке гуманитарных и точных наук. Применение методов семиотики (теории знаковых систем), теории информации, математической статистики и кибернетического моделирования к изучению явлений духовной культуры, в том числе искусства, привлекает значительное внимание как у нас в стране, так и за рубежом. В сборник включены работы видных исследователей, отражающие новые подходы к изучению явлений искусства методами точных наук и освещающие интересные статистические эксперименты по анализу эстетических "оценок" и "предпочтений" с привлечением методов социологии и экспериментальной психологии.

Комплексный характер материала сборника делает его в равной степени интересным как для специалистов в области точных наук --- математиков, кибернетиков и инженеров, занимающихся вопросами моделирования психологических и социально-культурных явлений, так и для представителей гуманитарных наук --- социологов, психологов, философов, искусствоведов и лингвистов.


 Содержание

 Ю. М. Лотман. Искусствознание и "точные методы" в современных зарубежных исследованиях (Вступительная статья)
I. Культура как система
 К. Леви-Стросс. Из книги "Мифологичные. I. Сырое и вареное". (Перевод Н. Л. Разгон)
 В. У. Тернер. Проблема цветовой классификации в примитивных культурах (на материале ритуала ндембу). (Перевод И. М. Бакштейна)
II. Искусство и моделирование
 Р. Якобсон. К вопросу о зрительных и слуховых знаках. (Перевод В. С. Каменского)
 И. Левый. Значения формы и формы значений. (Перевод И. М. Бакштейна)
 К. Бремон. Логика повествовательных возможностей. (Перевод Н. Л. Разгон)
 М. Шапиро. Некоторые проблемы семиотики визуального искусства. Пространство изображения и средства создания знака-образа. (Перевод И. М. Бакштейна)
 Т. А. Пасто. Заметки о пространственном опыте в искусстве. (Перевод И. М. Бакштейна)
 А. А. Хилл. Программа определения понятия "литература". (Перевод В. С. Каменского)
 Д. Б. Кэррол. Факторный анализ стилевых характеристик прозы. (Перевод В. С. Каменского)
 М. Бензе. Введение в информационную эстетику. (Перевод Л. А. Меламида)
 Ф. фон Кубе. Драма как объект исследования кибернетики. (Перевод Л. А. Меламида)
 Е. Ворончак. Методы вычисления показателей лексического богатства текстов. (Перевод И. М. Бакштейна)
III. Исследования эстетического восприятия
 Г. Мак-Уинни. Обзор исследований по эстетическим измерениям. (Перевод В. С. Каменского)
 Г. Экман и Т. Кюннапас. Шкалирование эстетических оценок "прямыми" и "косвенными" методами. (Перевод В. С. Каменского)
 Ч. Осгуд, Дж. Суси и П. Танненбаум. Приложение методики семантического дифференциала к исследованиям по эстетике и смежным проблемам. (Перевод В, С. Каменского)
 В. Е. Симмат. Семантический дифференциал как инструмент искусствоведческого анализа. (Перевод Л. А. Меламида)
Приложение. Из истории искусствометрии
 Г. Т. Фехнер. Из книги "Введение в эстетику". (Перевод Л. А. Меламида)
Комментарии
 К части I
 К части II
 К части III
 К разделу "Из истории искусствометрии"
Послесловие
 В. М. Петров. Инновации в науке об искусстве -- у порога нового этапа

 Вступительная статья. Искусствознание и "точные методы" в современных зарубежных исследованиях (Ю.Лотман, 1972)

Современная наука характеризуется сближением сфер, традиционно считавшихся весьма отдаленными, что привело к появлению "гибридных" областей знания. При этом наиболее плодотворные результаты порой приносит именно смелое перенесение в новые области методов исследования, выработанных в других областях науки. Опыты по применению "точных методов" к изучению искусства являются частью этого общенаучного процесса. Разумеется, искусство как форма общественного сознания требует прежде всего исследования конкретно-исторического и социального контекста. Но это не исключает необходимости разработки проблем внутритекстового анализа этой чрезвычайно сложной сферы человеческой деятельности.

Попытки применения методики "точных наук" к изучению различных аспектов художественной деятельности человека имеют уже длительную историю и осуществляются в рамках различных научных направлений отнюдь не единообразными путями. Относительно самого понимания термина "точные методы" не существует единства. В последнее время в науке высказывалось мнение, что понятие "точности" должно быть освобождено от того несколько гипнотического значения, которое ему порой придавалось в работах гуманитариев, обратившихся к использованию математического аппарата. Для корректного пользования этим термином (вернее, для превращения этого выражения в научный термин) необходимо было бы располагать правилами перевода всех понятий современной нам культуры (в том числе и научных) в единую метаязыковую систему, позволяющую определить его место и отношение к другим структурообразующим понятиям.

Тем более сложным является отношение пар "точное/неточное" и "достоверное/недостоверное", и по этому поводу также высказывались совершенно различные мнения. Так, известный математик А.Пуанкаре утверждал: "Математика -- это искусство называть разные вещи одним и тем же именем". Карамзин же в заметках 1797 г. (подлинник -- на французском языке) писал: "(Обычные) умы видят только сходства -- суждение гения замечает различия. Дело в том, что предметы сходствуют своими грубыми чертами и отличаются наиболее тонкими". На современном научном языке указанное различие позиций можно переформулировать так: подлинное знание состоит в выделении для различных объектов изоморфных моделей или в установлении бесконечной вариативности интерпретации этих моделей при переходе от метаязыкового уровня к уровню объекта. При такой постановке вопроса выясняется, что дело не только в различии эпох или в том, что одно определение принадлежит математику, а другое поэту и историку. Речь идет о двух взаимосоотнесенных и взаимообусловленных механизмах в структуре единой человеческой культуры. Можно предположить, что в культуре, в которой имеется математика, должна быть и поэзия, и наоборот. Гипотетическое уничтожение одного из этих механизмов, вероятно, сделало бы невозможным существование другого.

Именно связанность "языка математики" и "языка искусства" в единой структуре культуры, с одной стороны, и принципиальное различие их имманентной организации, с другой, делают содержательным акт взаимного перевода текстов на этих языках, т.е. позволяют им взаимно выступать к качестве основ для построения метаязыка описания. Способность различных математических дисциплин выступать в качестве метаязыков также и при описании явлений искусства очевидна. С другой стороны, большой интерес представляют попытки, подобные предпринятой в последние годы К.Леви-Строссом, построить логический аппарат для описания мифа на основе структурных принципов полифонической музыки.

Все подобные попытки сближает между собой то, что они в значительной степени опираются на выводы современных прогрессивных общенаучных направлений -- теории знаковых систем (семиотики), теории информации, кибернетики, позволивших по-новому, с единой точки зрения осветить уже известные факты и открыть новые подходы к их исследованию.

Предлагаемый вниманию читателей сборник имеет прежде всего информационное значение. Наука для своего плодотворного развития нуждается в информации об исследовательских поисках, даже если не все из них представляются одинаково удачными. Стремление дать наиболее широкую и разнообразную информацию о современных направлениях в области применения точных методов к изучению явлений искусства заставило включить в настоящий сборник работы различной научной ориентации и, возможно, неодинаковой степени ценности. Настоящее издание примыкает к таким предшествующим публикациям издательства "Мир", как книга А.Моля "Теория информации и эстетическое восприятие" (Москва, 1966), и могло бы явиться началом серии типа сборников "Новое в лингвистике " (вып.I--V, изд-во "Прогресс"); при этом "сборные " тома, подобные данному, должны чередоваться с выпусками, посвященными отдельным наиболее выдающимся школам и направлениям. Поэтому не следует предъявлять к настоящему сборнику неосуществимого требования -- представить исчерпывающую картину современной зарубежной искусствометрии и, тем более, всей области применения точных методов к изучению искусства. Цель его -- положить начало знакомству читателя с исследованиями в этой быстро развивающейся области.

* * *

Поиски методов, которые позволили бы рассматривать объект искусствоведения как измеримый, естественно, заставляли обратиться к гуманитарным наукам, уже разработавшим подобную методику, -- к лингвистике, экспериментальной психологии и социологии. Аппарат, на который опирались эти науки, с одной стороны, можно определить как структурный, ориентированный на символическую логику, теорию множеств, а в последнее время -- и на топологию; на этой основе, с использованием научного аппарата структурной лингвистики как конкретной сферы приложения этих методов, развилась семиотическая методика. С другой стороны, речь идет о статистическом аппарате, опирающемся на теорию вероятностей и математическую статистику. Несмотря на то что противопоставление этих методов носит относительный характер, ибо статистические данные могут служить и базой для структурных интерпретаций, в практическом плане эти две группы исследований весьма резко различаются.

Значительная группа работ, предлагаемых вниманию читателей настоящего сборника, связана с опытами применения к сфере искусства методов и навыков экспериментальной психологии. Обстоятельный и систематический обзор Г.Мак-Уинни дает читателю общую ориентацию в методике и направлениях проводимых исследований, а статьи Г.Экман и Т.Кюннапаса, В.Е.Симмата и глава из книги Ч.Осгуда знакомят читателя с различными аспектами проблем, возникающих при таком подходе к изучению искусства. Исследования этой группы представляют интерес прежде всего своей экспериментальной частью.

Развитие такой относительно новой области, как экспериментальная эстетика, не может не привлекать внимания, поскольку она открывает перед изучением художественной деятельности человека совершенно новые горизонты. Ряд экспериментов имеет целью выяснить причины и сущность того, что авторы называют "эстетическим предпочтением" ("степени того, насколько нравится или не нравится индивиду произведение искусства") и "эстетической оценкой" ("оценкой индивидом эстетической ценности произведения искусства"). При этом делались интересные попытки установить зависимость этих категорий от внеэстетических предпочтений, корреляцию их с факторами психологического, культурного и социального характера.

Наиболее известную попытку внести измеримость в интуитивные суждения о ценности произведений искусства представляет предложенная Биркгофом формула эстетической меры

M = O/C

где М -- эстетическая мера, О -- степень упорядоченности эстетического объекта, а С -- степень его сложности.

На этой формуле строит свои рассуждения и М.Бензе в публикуемом в настоящем сборнике "Введении в информационную эстетику". Предложенную Биркгофом формулу нельзя обойти -- она предлагает простое и довольно убедительное истолкование весьма сложного вопроса. Кроме того, она, с одной стороны, хорошо интерпретируется в понятиях кибернетики, а с другой стороны, отвечает исследованному Я.Мукаржовским еще в 30-х годах нашего века феномену, согласно которому эстетическое восприятие связано с напряжением, возникающим в связи с тенденцией к максимальной упорядоченности и нарушением этой упорядоченности.

Попытки проверить эту формулу экспериментально по методике, применяемой в социологических исследованиях, привели к несколько обескураживающим результатам: полученные данные поддаются прямо противоположным истолкованиям. Дело в том, что и понятие "упорядоченности ", и понятие "сложности" (равно как и "простоты") подразумевают предварительную формулировку правил, относительно которых данный текст будет рассматриваться как упорядоченный или неупорядоченный, простой или сложный. Какая-то фонологически транскрибированная запись может рассматриваться как абсолютно неупорядоченная относительно правил русского языка (если рассматривать запись как текст на русском языке, она окажется беспорядочным и бессмысленным набором знаков), и в то же время может быть абсолютно упорядоченной относительно правил английского языка. Квадрат, который приводится во многих работах этого толка в качестве бесспорного примера идеально упорядоченной фигуры, является таковым для языка геометрии и для тех школ живописи, которые строят свой язык, сознательно ориентируясь на геометрию (сравни дюреровские правила определения пропорций человеческого тела). Однако для живописи типа барокко, ориентирующейся на агеометризм, он не будет "правильной" (т.е. соответствующей правилам) формой. С точки зрения такой живописи, "организованность " требует совершенно иных структурных принципов.

Если определять "простой" текст как такой, который в наименьшей мере отличается от "естественных" для данного индивида норм, то станет очевидно, что, во-первых, простота (как и сложность) -- понятие, представляющее не величину, а отношение, фиксирующее степень уклонения от некоторой нормы, и, что, во-вторых, норма эта не едина, а иерархична, включает также некоторые общечеловеческие константы и историко-культурно определенные правила. Отношение текста к разным уровням этой нормы может быть различным. Поэтому один и тот же текст относительно одних уровней может выступать как простой, а относительно других -- как сложный.

Таким образом, постановке экспериментов по применению факторного анализа и других математических методов к искусству должен предшествовать семиотический анализ языка оцениваемого произведения искусства (термин "язык" здесь понимается в значении, принятом в семиотике) и метаязыка исследовательского описания, анкет, тестов и шкал. В противном случае не будет никакой уверенности в том, что полученные данные действительно относятся к изучаемому объекту, а не навязаны вопросником, принятой терминологией и пр.

Не случайно Мак-Уинни отмечает: "Если основываться на формуле Биркгофа, то предпочитаемыми зрительными характеристиками эстетических объектов, по-видимому, являются простота, симметричность, ясность деталей и т.п. Это соответствует эстетическому вкусу того периода, когда писалась работа Биркгофа. (Чайлд, впрочем, указывает, что теория Биркгофа, возможно, отражает не эстетический вкус того времени, а полное отсутствие вкуса у самого Биркгофа.)" (стр.258 настоящего сборника).

Там, где исследователь вводит неопределяемые понятия из области культуры, такие как "простота", "пассивность", "естественность", "строгость", которые на самом деле являются категориями его культуры, а совсем не некоего всеобщего метауровня, пригодного для описания любых явлений искусства, он тем самым привносит в исследуемый объект себя самого и искажает результаты эксперимента. Это не очень существенно, когда объект и исследователь принадлежат к одной эпохе, а данные, полученные в результате эксперимента, не претендуют на общекультурное теоретическое значение. Когда требуется измерить скорость движения пассажира, идущего по проходу движущегося вагона, относительно тех, кто сидит на скамьях в том же вагоне, можно не учитывать данных о движении вагона. Однако, если в эксперименте оцениваются картины разных эпох и национальных культур, т.е., когда отправитель и получатель сообщения говорят на разных художественных языках, необходим предварительный семиотический анализ.

Здесь уместно напомнить предостережения, высказанные Б.А.Успенским относительно персонификационных вопросов, в полной мере, как нам кажется, относящиеся также к экспериментам с анкетами при исследовании "эстетических предпочтений и оценок": "Применяя описательный подход, существенно сознавать его принципиальную ограниченность. Во многих случаях данный подход может оказаться вообще некорректным (и даже в определенном смысле противоречить цели анкеты), поскольку, предлагая испытуемому вопросы анкеты, мы можем навязать ему свою систему представлений, свой метаязык").

Когда мы читаем в статье Мак-Уинни, что "Чайлд обнаружил положительную корреляцию между эстетической оценкой и такими характеристиками личности, как терпимое отношение к неопределенности, амбивалентность, самостоятельность суждений" (стр.256 настоящего сборника), или когда Осгуд, сообщая нам об очень интересном эксперименте по кодированию и декодированию некоторого живописного сообщения, пишет: "Второй этап исследования состоял в том, что полученные (от "отправителей " сообщения. -- Ю.Л.) пастели были предъявлены 17 студентам торгового колледжа (того же университета), которые должны были декодировать их, т.е. попытаться воссоздать замысел художника (изображает ли данная картина понятие "активность", "сила", "упорядоченность" и т.п.). С этой целью каждый наблюдатель должен был выбрать для каждой картины одно из шести прилагательных (активный, пассивный, хаотичный, упорядоченный, сильный, слабый)" (стр.284 настоящего сборника), то очевидно, что в результате такой методики невозможно выяснить, что же исследуется: свойства текста, природа воспринимающего или метаязык экспериментатора. И если в работе Осгуда этим, на худой конец, можно пренебречь, поскольку отправитель сообщения, его получатель и экспериментатор, в конечном счете, принадлежат к одной культуре и, вероятно, пользуются общим культурным кодом, то в исследовании В.Е.Симмата, где "сообщение" представлено полотнами Сандро Боттичелли, Лукаса Кранаха Старшего, с одной стороны, и Ива Клейна, с другой, высказанные нами сомнения, как кажется, должны учитываться при оценке результатов, полученных экспериментаторами.

Следует подчеркнуть, что высказанные нами возражения направлены отнюдь не против экспериментальных методов в области искусства, как таковых. Речь идет о другом -- о необходимости понимать и художественный текст и текст экспериментатора как сообщения на некоторых языках. Тогда интерпретация результатов эксперимента примет очертания семиотической задачи по дешифровке. Искусствометрия может сделать следующий шаг в своем развитии лишь опираясь на семиотические методы исследования.

Семиотические методы изучения искусства, в основе которых лежат идеи Женевской лингвистической школы и ее основателя Ф.де Соссюра, в 1920--1930 гг. получили дальнейшее развитие в трудах ряда советских ученых (в первую очередь, Ю.Н.Тынянова, В.Я.Проппа, М.М.Бахтина) и работах Пражского лингвистического кружка (Р.О.Якобсона, Я.Мукаржовского и др.). Кроме весьма значительного собственного вклада в развитие искусствознания, Пражский лингвистический кружок выполнил миссию ознакомления мировой науки с достижениями советских ученых, до тех пор остававшимися почти неизвестными на западе. Этого не следует забывать теперь, когда ссылки на работы Проппа, Бахтина и других советских ученых стали обязательным элементом каждой серьезной работы, где бы она ни выходила. Влияние "русской школы" чувствуется и в ряде работ, включенных в настоящий сборник.

Хотя характер и объем сборника не позволяют сколько-нибудь полно охватить исследования по зарубежному семиотическому искусствоведению, составители старались осуществить подбор материалов таким образом, чтобы представить возможно более широкий круг проблем и имен.

Ведущие зарубежные исследователи проблем семиотики К.Леви-Стросс и Р.О.Якобсон представлены в сборнике вводной главой из книги "Сырое и вареное" и статьей "К вопросу о зрительных и слуховых знаках".

Публикуемая глава из книги К.Леви-Стросса не может дать сколько-нибудь полного представления о монументальной, развернутой в ряде монографий и статей, концепции мифа, первобытного сознания и структуры поведения людей на ранних стадиях общественного развития, которая развивается автором, начиная с середины 50-х годов и в настоящее время получила широкое признание. Однако составители считают, что для целей этого сборника включение и такого, отрывочного, текста отнюдь не бесполезно, поскольку в данном случае концепция французского ученого представляет интерес не сама по себе, а с точки зрения методов изучения искусства.

Работы Леви-Стросса, посвященные своеобразию сознания человека на ранних стадиях общественного развития, были, в частности, направлены против господствовавшего долгое время представления о "примитивном", до- и внелогическом характере мышления "дикарей", в чем порой сказывалось влияние и откровенно расистских концепций. Леви-Стросс вскрыл сложную систему специфической логики мифа, которая не может считаться ни "примитивной", ни противоположной "общепризнанной" логике. Более того, в определенном отношении она сближается с некоторыми сложными типами современных логических построений. Осознание знаковой природы мифа, влияние семиологических идей Соссюра, структурной лингвистики и работ В.Я.Проппа подтолкнули французского ученого к рассмотрению мифа через призму языковых структурных моделей. Подход этот оказался весьма плодотворным. Однако в последующих работах Леви-Стросс сделал еще один шаг. Рассматривая музыкальное произведение как особый тип повествования и специфический вид логического построения, он обнаружил возможность истолкования мифа и музыкального текста при помощи общих культурных моделей. Идя дальше, он построил свое исследование "Сырое и вареное", обширный труд о функции "природного" и "созданного человеком" (культурного) в раннем сознании человека и мифологии, -- по законам и логике музыкального произведения, перенеся, таким образом, музыкальную структуру из области объекта исследования на уровень инструмента исследования, научной метаструктуры.

Автор популярной работы по введению в современную математику У.У.Сойер писал: "Практики, как правило, не имеют представления о математике как способе классификации всех проблем. Обычно они стремятся изучать только те разделы математики, которые уже оказались полезными для их специальности. Поэтому они совершенно беспомощны перед новыми задачами". Трудно предугадать, увенчается ли успехом попытка Леви-Стросса построить "способ классификации" на синтезе музыки и логики. Очевидно, что такой путь требует значительно более сложного, пока еще недостаточно разработанного логического аппарата. Это заставляет предположить, что искусствознание может не только использовать достижения точных наук, но и само давать импульсы для их дальнейшего развития.

К работе Леви-Стросса примыкает ряд других статей, публикуемых в настоящем сборнике. В статье В.Тернера на чрезвычайно интересном материале рассматривается проблема цветовой классификации в культурах народов Центральной Африки. Структура отношения черного, белого и красного цветов оказывается, как выясняет автор, изоморфной широкому кругу семиотических и социальных структур у этих народов. Статья представляет большой интерес для определения сущности цветового символизма и значения цвета как иконического и конвенционального знака в системе культуры. Поскольку, как мы уже говорили, весьма существенно, чтобы при различного рода измерительных методиках выбирались структурно релевантные, а не случайные параметры, без развитой семиотики цвета в системе культуры вряд ли можно надеяться построить содержательную интерпретацию измерений произведений изобразительных искусств. Исследования в этой области могут представить значительный интерес и для развития технической эстетики (см. также помещенную в этом сборнике работу Осгуда). Попутно можно отметить, что зафиксированная Тернером цветовая структура "черное -- белое -- красное" любопытным образом совпадает с до сих пор не имеющим удовлетворительного объяснения заглавиями романов Стендаля "Красное и черное " и "Красное и белое".

С именами Проппа и Леви-Стросса связан растущий в настоящее время интерес к анализу нарративных (повествовательных) текстов. Вопрос этот, с одной стороны, связан с широким кругом проблем, возникающих при изучении произведений искусства, развивающихся во времени (повествовательных литературных произведений, музыки, кинематографа). С другой стороны, он соприкасается с рассмотрением процесса порождения художественного текста, отношением порождающих моделей к реально данным произведениям. Исследование нарративных текстов особенно энергично разрабатывается французскими учеными. Этой проблеме был посвящен специальный номер сборника "Communications", проведен ряд международных симпозиумов [в Урбино (Италия) и других городах]. В ряде работ А.Греймаса содержатся основанные на модели В.Я.Проппа, но существенно трансформированные и обобщенные формулы мифологического повествовательного текста. Работы эти представляют бесспорный интерес. Краткий реферат и принципиальную оценку их читатель может найти в послесловии ко второму изданию "Морфологии сказки" В.Я.Проппа.

Статья Клода Бремона "Логика повествовательных возможностей" представляет собой попытку, также на основании методики Проппа, построить модель повествовательного текста вообще. Такая задача сама по себе представляет огромные трудности и свидетельствует о смелости автора. Однако К.Бремон, по сути дела, ею не ограничивается, стремясь создать построение, которое одновременно было бы и моделью человеческих действий вообще. Механизм, порождающий описания различных типов сюжетов, по мысли автора, должен быть пригоден для моделирования структуры поведения людей, которое также рассматривается как развертывающийся во времени текст.

В отличие от Проппа, Бремон предлагает считать, что каждый сюжетный узел не детерминирует жестко, автоматически и однозначно следующий, а определяет лишь альтернативную пару, из которой рассказчик реализует по своему выбору один из элементов, руководствуясь системой "или -- или". В таком подходе отчетливо чувствуется влияние мыслей Леви-Стросса и Греймаса, и он хорошо согласуется с кибернетическими идеями. Рассказывание предстает как результат взаимодействия двух механизмов: порождающей структуры сюжета, дающей спектр возможностей, и выбора рассказчика, определяющего конкретные реализации данного текста. Рассказчик напоминает ткача, который может выбирать и варьировать узоры, не выходя за пределы технических возможностей станка, образующих как бы потенциальную сумму всего, что он может сделать.

Одновременно такой подход может быть истолкован как учет некоторых принципов Пражской школы. С этой точки зрения в рассказе можно выделить два структурных уровня: уровень "языка", включающий все возможные альтернативы, и уровень "речи" (оба термина -- в значении Ф.де Соссюра), отражающий результат выбора рассказчика.

Схему Проппа Бремон значительно обобщает, сводя к двум цепям функций -- "улучшению" и "ухудшению". При этом производится разбиение на персонажи с учетом того, что "улучшение" ситуации для одного может создавать ее "ухудшение" для другого. Таким образом, вводится парная корреляция и по вертикали схемы.

Хотя схеме Бремона нельзя отказать в широте и последовательности и ее, бесспорно, придется учитывать всякому занимающемуся механизмом сюжета, определенные стороны концепции этого исследователя вызывают возражения. Прежде всего, представляется сомнительной возможность нетривиального соединения модели художественного сюжета и модели реального поведения. При этом утрачивается сознание того, что сюжет -- не просто фиксация некоторых действительно происшедших событий, а перевод их на язык данного художественного моделирования. Кроме построения альтернативных возможностей данного повествования ("языка" данного текста), необходимо иметь описания таких же возможностей для жанра, периода, национальной культуры и пр. Такой концепции явно не хватает историзма. Перескакивая через указанный этап, ученый невольно навязывает нам категории своего сознания, свои национально, социально и исторически определенные культурные модели в качестве нейтрально-общечеловеческих. Статья Бремона дает яркий тому пример. Автор считает самоочевидным условием сюжетности "единство действия". В главе "Повествовательный цикл" он пишет: "Каждый рассказ сводится к такому изложению последовательности интересных с точки зрения человека событий, которое создавало бы единство действия (...). Там, где нет включения в единство действия, нет и рассказа" (стр.112 настоящего сборника).

Такое утверждение органически вытекает не из природы рассказа, а из сущности французской национальной культуры, для которой Декарт и Буало составляют неотъемлемую часть наиболее глубинных сторон сознания. Но разве "Размышления кота Мура" Гофмана не представляют собой повествования? Разве, если мы проанализируем пересказ какого-либо события и текста ребенком пяти-шести лет, то не обнаружится, что перед нами бесспорное повествование, рассказ, модель развертывания которого мы можем построить, но который типологически строится по схеме -- "вдруг"- другое событие, а не согласно идеалу "единства действия"? Напомним тонкую характеристику летописного рассказа И.П.Ереминым: "Загадочны люди в его (летописца. -- Ю.Л.) изображении; поражает странная алогичность их поведения (...) они у летописца меняют свой характер, как платье -- часто несколько раз в течение своего жизненного пути". Приводя далее пример многоликости князя Ярополка в "Повести временных лет", автор заключает: "Читатель нашего времени с этим новым образом "блаженного" Ярополка еще мог бы как-то примириться при условии, что летописец здесь имел в виду показать духовное "перерождение" Ярополка на определенном этапе его жизненного пути. Но именно этого-то условия как раз и нет: летописный текст не дает основания для такого толкования. Перед нами -- загадка летописного рассказа в этом и заключается -- совершенно очевидно не о д и н человек на разных этапах своего духовного роста, а д в а человека, два Ярополка; взаимно исключая один другого, они тем не менее у летописца сосуществуют рядом в одном и том же контексте повествования". Тем не менее было бы странно из этого заключить, что все перечисленные выше тексты -- не особые типы рассказа и вообще должны быть из рассмотрения исключены. Конечно, последовательность эпизодов небезразлична для получения "удачного" рассказа. Необходима некоторая внутренняя логика развертывания текста, но логика эта, как показывает материал повествовательных текстов различных культур и эпох, не может быть определена как самоочевидная на основании интуиции исследователя, а должна выявляться путем анализа вторичных моделирующих систем, составляющих структуру данной культуры. Одной из важнейших сторон этого вопроса является соотношение визуальных и слуховых, иконических и конвенциональных знаков для построения как общей теории знаковых систем и типологии изобразительных и словесных искусств, так и типологического сопоставления различных культур. Этой теме в предлагаемом сборнике посвящен ряд работ. В первую очередь здесь следует отметить статью Р.О.Якобсона "К вопросу о зрительных и слуховых знаках", представляющую итог ряда исследований автора по общим проблемам соотношения слова и изображения как знаков. Автор создает основополагающую для данной проблемы классификацию, утверждая, что в парных оппозициях "зрительное/слуховое", "иконическое/конвенциональное", "пространственное/временное ", "синтагматическое/парадигматическое", "иерархически неорганизованное/имеющее иерархическую организацию " все первые члены скоррелированы между собой, вторые -- также. Именно эта корреляция создает специфику употребления этих двух типов знаков. Опираясь на работы А.Р.Лурия и К.Прибрама, дифференциацию типов синтеза в сознании (И.М.Сеченов) и свои работы по природе афатических расстройств, Р.Якобсон дает убедительную психологическую мотивацию этой корреляции.

Семиотике изобразительного искусства посвящены также работы М.Шапиро и Т.Пасто. Очень содержательная статья Шапиро трактует семиотическую функцию таких элементов зрительного художественного изображения, которые обычно ускользают от внимания исследователей, хотя и обладают, как показывает автор, фундаментальным значением. Автор подробно рассматривает функцию основы, рамы, границы живописного текста в пространстве. Теоретический аспект этого вопроса рассматривался и в советских работах.

Большой интерес представляет анализ функции гладкой поверхности, на которую проецирует изображение художник, выяснение того факта, что то, что кажется нам привычным и "естественным", на самом деле представляет собой итог длительного культурного развития и оказывает глубинное влияние на тип соотношения денотата и знака в живописи. Анализ влияния неплоской поверхности проекции (древнегреческая ваза, свод в русской церкви) на тип изображения или имитаций неплоской поверхности в фактически плоскостных основаниях стенной живописи и плафонов барокко представляет крайне заманчивую исследовательскую задачу. Не менее интересна театральная живопись, где плоская поверхность декорации должна и незаметно, и заметно переходить в объемы сценического интерьера. Очень содержателен анализ понятия "размер" в "изобразительном искусстве. Ценные данные здесь может дать наблюдение над кинематографом. Понятие размера кадра имеет чисто топологический характер. Кадры одинакового "плана" (крупного или общего) считаются равными себе, на какой бы экран мы их ни проецировали. Размер экрана в размер кадра не включается.

Статья Тармо Пасто, стремящаяся раскрыть психофизиологический механизм зрительных образов в искусстве, представляется интересной, хотя и содержит, как легко заметит читатель, ряд спорных положений.

Различные аспекты применения кибернетических, теоретико-информационных, статистических методов к общим проблемам эстетики, теории литературы, театроведения и др. мы находим в статьях М.Бензе, Ф.фон Кубе, Е.Ворончака и И.Левого.

Статья М.Бензе представляет краткое резюме его работ по построению информационной эстетики. Принципы ее близки к известной уже советскому читателю книге А.Моля. Хотя некоторые теоретические вопросы здесь представлены, как нам кажется, в упрощенном виде (сомнения относительно формулы Биркгофа уже были высказаны нами выше), читатель, бесспорно, с интересом ознакомится с этой статьей; как своими достоинствами, так и недостатками она может считаться характерной для той интерпретации применения "точных методов" к искусству, которая наиболее распространена среди ученых ФРГ.

Говоря о статье фон Кубе "Драма как объект исследования кибернетики", хотелось бы привлечь внимание читателей к аналогичной по проблематике VIII главе весьма содержательной книги румынского исследователя С.Маркуса "Математическая поэтика".

Статьи польского ученого Е.Ворончака и безвременно скончавшегося чешского исследователя И.Левого принадлежат к наиболее удачным образцам применения исчислений к художественному тексту. Многочисленные работы Левого были посвящены применению теории информации к стиховедению. Однако в последние годы жизни исследователь обратился к опытам по применению математических методов и к изучению сложных проблем семантики поэтического текста. Публикуемая в настоящем сборнике работа посвящена установлению гомоморфизма между акустической и семантической структурами поэтического текста. Вопрос этот имеет большое теоретическое значение, поскольку позволяет перебросить мост из сферы формальной организации поэтического текста на низших уровнях, где математические (в особенности статистические, комбинаторные и вероятностные) методы удерживают прочные позиции, в область поэтического содержания.

Попытка И.Левого свести основные понятия поэтического выражения и содержания к общей структурной модели, основанной на понятиях непрерывности/прерывности, эквивалентности/иерархии, регулярности/нерегулярности, связности/несвязности, интенсивности/неинтенсивности, предсказуемости/неожиданности открывает путь для математической интерпретации наиболее "гуманитарных" понятий, касающихся самой сущности стиха.

Точное измерение столь существенного для художественного восприятия интуитивного понятия, как "лексическое богатство текста", делает статью Е.Ворончака примечательной как в фактическом, так и в методологическом аспекте.

Последний раздел сборника посвящен проблемам эстетического восприятия, В упоминавшихся уже четырех статьях этого раздела излагаются интересные прежде всего по своей методике экспериментальные работы по "измерению " эстетических оценок и "предпочтений". При этом широкое применение нашел метод "семантического дифференциала ", подробное разъяснение которого дано в комментариях к соответствующим статьям. Такого рода исследованиям за рубежом в последнее время уделяется большое внимание; см., например, специальный выпуск журнала "Курьер ЮНЕСКО" (март 1971 г.), посвященный исследованиям, проведенным в Торонто.

* * *

Пути, по которым идет научный поиск в новой, быстро развивающейся области "искусствометрии", сложны и не могут быть однозначно оценены. Очевидна научная неравнозначность применяемых различными авторами методик, их связь со сложившейся национальной исследовательской традицией, наконец, просто различная одаренность тех или иных авторов. Но когда речь идет о молодой, бурно развивающейся области знания, некоторая пестрота представляется не только закономерной, но даже полезной. Она соответствует "романтическому" периоду развития данной науки. Исследовательский "классицизм" придет позднее. Далеко не все идеи авторов публикуемых статей представляются в равной степени убедительными. Кроме того, недостатком некоторых из публикуемых статей является их определенный внеисторизм в тех случаях, когда истолкование текста подразумевает изучение внетекстовых связей, т.е. более широкого исторического и социально-политического контекста. Но спорность исходных теоретических положений в некоторых работах противоречиво сочетается с крайне любопытным статистическим, экспериментальным и другим материалом. Критику ряда положений авторов, необходимые разъяснения к отдельным местам текста, а также ссылки на дополнительную литературу, в том числе на многочисленные работы советских авторов, читатель найдет в комментариях, помещенных в конце сборника.

Главная ценность сборника, на наш взгляд, состоит в том, что он информирует советского читателя о ряде новых перспективных направлений в зарубежных исследованиях на стыке гуманитарных и точных наук -- в области изучения явлений искусства современными объективными научными методами. Многие идеи, высказываемые в статьях этого сборника, могут способствовать развитию отечественных работ в этих направлениях. Решение затрагиваемых в сборнике проблем может иметь практическое значение для ряда областей: для развития технической эстетики и дизайна, для разработки ряда социологических и психологических проблем, для моделирования психических процессов на ЭВМ, а также, не в последнюю очередь, для выработки объективных критериев оценки эстетических явлений. Этим проблемам, пионерами изучения которых в свое время выступили советские ученые, в настоящее время во всем мире уделяется большое внимание.

Существенно подчеркнуть еще одну сторону вопроса: вся история техники свидетельствует о том, что новые изобретения, влияя на коренные представления эпохи, в свою очередь зависели от исторически сложившегося к данному времени понятия о том, что такое машина. "Точные" исследования произведений искусства, раскрывая нам художественный текст как особого рода устройство, обладающее способностями к самонастройке и повышению объема вкладываемой в него информации, способствуют изменению наших представлений о понятии "машина ". Изучение механизма внутренней структуры художественного произведения может натолкнуть на смелые решения, которые в конечном итоге могли бы получить инженерное воплощение. Еще недавно мысль о том, что инженеру следует изучать биологию, показалась бы странной. Сейчас существование бионики никого не удивляет. Изучение механизма искусства завтра, может быть, потребуется и техническим наукам. Но для этого искусствознание должно научиться говорить на языке этих наук.

Интересно отметить, что материалы ряда представленных в сборнике статей (К.Леви-Стросса, Р.Якобсона и др.) содержат убедительные аргументы против крайних проявлений современного западного модернистского искусства в области абстрактной живописи и "конкретной" музыки.

В сборнике представлены как авторы, стоящие на марксистских позициях (И.Левый, Е.Ворончак), так и ориентирующиеся на различные школы современной западной философской мысли, оценку которых читатель найдет в "Философской энциклопедии" (т.5, 1970, стр.144--145). Тем более следует подчеркнуть, что большинство авторов второй группы стоит на стихийно-материалистических позициях, и в ряде случаев их концепции несут на себе несомненные следы влияния советского материалистического искусствоведения.

Весьма примечательным в этой связи представляется утверждение одного из признанных руководителей зарубежной семиотики К.Леви-Стросса: "Сегодня именно структурализм защищает знамена материализма (...). Если в общественном мнении и происходит часто смешение структурализма, идеализма и формализма, то достаточно структурализму встретить на своем пути подлинные идеализм и формализм, чтобы стали очевидными реалистические и детерминистические его истоки".


 О составителях

Юрий Михайлович ЛОТМАН (1922--1993)

Выдающийся отечественный культуролог, лингвист, литературовед. Родился в Петрограде в 1922 г. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. Доктор филологических наук (1960). Член Академии наук Эстонии, член-корреспондент Британской академии наук, член Норвежской академии наук. Создатель широко известной Тартуской семиотической школы и основатель целого направления в литературоведении в университете Тарту в Эстонии. Поставил историю и теорию культуры на прочную почву новых филологических дисциплин -- семиотики и структурализма, подкрепленных огромным фактическим материалом отечественной культуры. Многочисленные труды Ю.М.Лотмана, посвященные русской литературе, журналистике, быту, театру, кино, живописи, получили всеобщее признание и сделали их автора важнейшей фигурой мировой семиотики.


Владимир Михайлович ПЕТРОВ (род. в 1937 г.)

Специалист по проблемам применения методов точных и естественных наук при изучении проблем гуманитарной сферы; кандидат физико-математических наук, доктор философских наук, профессор. Главный научный сотрудник Государственного института искусствознания, действительный член Международной академии информатизации и Академии гуманитарных наук, вице-президент Международной ассоциации эмпирической эстетики. Автор более 400 научных работ по физике, социологии, психологии, культурологии, эстетике, включая 12 монографий, в том числе: "Количественные методы в искусствознании" (М., 2004), "Информация и биологические принципы оптимальности: Гармония и алгебра живого" (в соавт.; М.: URSS, 2005), "Социальная и культурная динамика: долговременные тенденции (информационный подход)" (в соавт.; М.: URSS, 2005), "Информация. Поведение. Язык. Творчество" (в соавт.; М.: URSS, 2007).


 О редакторе

Специалист по применению методов точных и естественных наук при изучении проблем гуманитарной сферы, в том числе в области эстетики, искусствознания, философии, культурологии, психологии, социологии, лингвистики, литературоведения и др. Кандидат физико-математических наук, доктор философских наук, профессор. Главный научный сотрудник Государственного института искусствознания, профессор Государственного университета управления, почетный профессор ряда отечественных и зарубежных университетов, действительный член Международной академии информатизации и Академии гуманитарных наук. В течение 20 лет возглавлял Российское отделение Международной ассоциации эмпирической эстетики, в то же время являясь вице-президентом этой ассоциации.

В. М. Петров –– активный участник социальной и художественной жизни, автор оригинальной (экспериментальной) прозы и поэзии ("Обратимость времени"), переводов из английской, французской и итальянской поэзии ("Калейдоскоп"). Опубликовал более 600 научных работ по физике и гуманитарным наукам (переведены на 14 языков), включая 13 монографий, а также учебник "Количественные методы в искусствознании".

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце