URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Бублик О.В. Время новых богов: КЛЕОПАТРА Египетская: между римскими титанами
Id: 175561
 
239 руб.

Время новых богов: КЛЕОПАТРА Египетская: между римскими титанами. Изд.стереотип.

URSS. 2014. 232 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-382-01501-9.

 Аннотация

Роман рассказывает о развязке войны между правителями Римского государства Марком Антонием и Гаем Юлием Цезарем Октавианом (будущим императором Августом), о последних днях союзницы Антония --- египетской царицы Клеопатры, а также о том, как были заложены основы предстоящей династической борьбы в семье Октавиана.

Книга предназначена для читателей, интересующихся древней историей, и для любителей жанра психологической драмы.


 Отрывок (начало романа)

-- Пойди к нему еще раз!

-- Но, госпожа, я была сейчас и он только швырнул в меня поставцом!

Женщина встала, упершись руками в бока.

-- А я не стану швырять в тебя поставцом, я прикажу высечь тебя так, что вся кожа слезет. Пошла немедленно!

Тоненькая смуглая девушка, испуганно вскочив, умчалась прочь, а ее хозяйка, взяв со стола серебряное зеркало, принялась изучать свое лицо, машинально поправляя волосы и золотую диадему со змеиной головой, украшавшую лоб. Оно никогда не было особенно красивым, это лицо, смуглое, с крупными, резкими чертами и заостренным подбородком, а сейчас еще усталость наложила на него свою печать. Морщинки в уголках глаз и рта стали заметней в последнее время, видны они и теперь хотя верная Ирада, убирая ее сегодня, приложила много старания, чтобы скрыть их. Неудивительно, две ночи она почти не спала. Но ванна с козьим молоком и необходимость взбодрили ее и теперь она готова. Козье молоко хорошо смягчает кожу. Сильно ли требовалась нынче безупречно мягкая кожа? Пожалуй, не очень, а если совсем честно, то, скорее, совсем не требовалась -- не до кожи тут, сойдет и как есть. Но привычные действия успокаивают и создают, хоть ненадолго, иллюзию, что все движется своим обыкновенным чередом и ничего выходящего из ряда вон не происходит. Когда рассыпается твой мир, на устройство которого было затрачено столько сил, неожиданно начинаешь цепляться за самые незначительные мелочи, как будто их сохранение способно спасти остальное. Может, и не стоило сейчас так тщательно наряжаться, причесываться и подбирать украшения, словно для торжественного приема? Но она так привыкла, всегда быть на высоте, по крайней мере внешне, а сейчас ей это было тем более необходимо -- диадема, серьги, браслеты, льняное платье с золотым воротником-ожерельем, весь роскошный, но скорее официальный наряд служил подобием оборонного сооружения, защищая ее, придавая уверенности и напоминая, кто она, теперь, когда она чувствовала себя совершенно беззащитной, а змеевидная диадема угрожала вскорости навсегда свалиться с ее головы. Может быть, именно для этого разговора следовало одеться иначе, может быть, он не соответствовал той обстановке, которую она хотела во время этого разговора создать, и тону, каким она собиралась и считала необходимым говорить, но ей не удалось переломить себя, потому что она предвидела -- теперь-то ей как раз и потребуется серьезная защита. Она глядела на себя, как воин, проверяющий оружие и доспехи перед поединком. Криво улыбнулась -- нет, так правильно, пусть она выкупалась в молоке, но одеться в прозрачный шелк и дожидаться его для беседы в своей спальне было бы совсем глупо. Когда-то она питала иллюзии, но с тех пор много воды утекло, да если бы даже те иллюзии были правдой, нынче все равно не тот день, не то положение и не то настроение, чтобы...

В коридоре послышались шаги -- шел не один человек. Низко рокотнул знакомый голос и женщина, отложив зеркало, поднялась навстречу вошедшему. Он, казалось, загородил собой всю ширину дверного проема и с трудом протиснулся в него, по-бычьи пригнув голову, хотя в высоту дверь его нисколько не стесняла -- признак того, что у него разыгрался очередной приступ упрямства, во время которого он глух к любым доводам, призванный показать всем усомнившимся, кто здесь хозяин. Мясистое лицо с тяжелым подбородком и глубоко посаженными глазами обрамлялось шапкой курчавых волос. Это был настоящий Геркулес, но в ту пору, когда расцвет уже миновал. Он остановился посреди комнаты, широко расставив ноги, больше похожие на столбы, на которые кто-то умудрился натянуть калиги, и уперся руками в бока -- совсем как она недавно. Этот жест она невольно переняла у него. Удивительно, кстати, скромные на его обычный вкус сапоги, и где он их только достал? Таких он не нашивал давно. Вчера и сегодня он, видимо, решил пойти в бой как сдержанный и неприхотливый в своих потребностях римский гражданин, а не как разодетый восточный владыка. Только это не помогло, насколько она поняла.

-- Ты все время подсылаешь ко мне своих служанок, -- начал он неприветливо. -- Что тебе нужно?

Она не раз ощущала робость под его взглядом, а сейчас особенно, но она научилась брать себя в руки. Спокойно. Теперь главное спокойствие, уверенность, но без вызова.

-- Ты уже который день со мной не разговариваешь. Мы даже едим порознь. Ты не приходишь...

-- По-твоему, мне нечего делать сейчас, кроме как кувыркаться в твоей спальне? -- оборвал он.

"Тебе есть, что делать, однако ты все же находишь сколько-то времени, чтобы кувыркаться в постели с моими рабынями." подумала она. "Занятно, после развода с Октавией ты стал реже появляться и в спальне, которую ты называешь моей, и которая вообще-то несколько лет была нашей. Ты стал утрачивать ко мне интерес, наверно, по-твоему, я уже постарела и поблекла? Да нет, просто надоела, ведь у нас с тобой никогда не было гладко. Мы обе, и я, и Октавия, каждая по-своему, не угодили тебе и потому опротивели. Но ты, как же ты постарел, а я и не заметила... "

Она вгляделась, словно они встретились после долгой разлуки. В плотной массе жестких завитков на голове тут и там прячется седина, становились неровными, какими-то бугристыми, контуры лица, а кожа на бычьей шее начала обвисать, собираясь брюзглыми складками. Да, ведь ему уже пятьдесят один год. А насколько вино помогло времени? И как же она не замечала? Менялся он давно или это случилось вдруг, быстро -- за этот ужасный год? Многих с годами настигает тучность, и его она не миновала, но он такой большой, что на нем не так сильно заметно. Как же долго они не были вместе...

Но вслух она этого не произнесла -- сейчас было не время и не место для таких претензий, не говоря о том, что это был не лучший способ мирно продолжить разговор. Он сейчас в таком состоянии, что от любого неверного слова может начаться настоящая буря, и тогда с ним вообще бесполезно будет говорить, а ведь необходимо что-то решать -- времени у них совсем не осталось.

-- Я только хочу знать, почему ты избегаешь меня -- везде. -- спокойно сказала она. -- Я всегда тебе помогала, Марк, а сейчас, когда мы в такой беде, мы тем более должны действовать сообща.

-- Действовать сообща? -- переспросил он. -- Бегство своего сына ты, кажется, устроила безо всякой моей помощи. Ты даже слова мне об этом не сказала. Что молчишь? Думала, я не замечу, что он исчез, и не узнаю, куда? Ты не всегда рвешься действовать сообща, а?

-- Но это другое дело, -- поспешно сказала она. -- Он все-таки не твой сын, Марк, и я понимаю, что тебе сейчас не до него.

Он прищурился, сверля ее недобрым, недоверчивым взглядом.

-- Не до него мне, говоришь? Да, мне не до него. Но ты просто боялась, что я помешаю тебе, ведь ты наверняка дала ему с собой столько золота, что хватит на жалованье целой армии. Для тебя этот мальчишка, кажется, едва ли не дороже твоей короны.

-- Так странно, что мать хочет спасти сына?

-- Ты мать не только ему, верно? А отправила отсюда его одного.

-- Ему опасность грозит больше других, ты знаешь. А что мешало тебе сделать то же самое для своих сыновей? Золота хватило бы и им, но ты оставил их здесь.

-- Да, я оставил их здесь, потому что мои сыновья должны учиться смотреть опасности в лицо, а не бегать от нее, как зайцы. От этого все равно не было бы проку, их везде найдут, им опасность грозит посерьезнее, чем твоему сыночку, потому что они, в отличие от него, римляне, и родились в законном браке. А тебе, если ты уж так хотела спасти мальчишку, не стоило слать его куда-то. Твой сынок так похож на своего отца, что вряд ли ему удастся выпутаться из такой передряги. Он ведь шагу никогда не ступил, не держась за твой подол. Уж лучше ему было остаться здесь, а тебе упасть в ноги Октавию, когда он появится, и признаться в своем вранье. Оно было самой неудачной затеей и Октавий тебе за него предъявит большой счет.

-- Пусть так. -- Согласилась она, заставляя себя оставаться спокойной. -- Но ты не особенно возражал, когда я предложила тебе это, как ты говоришь, вранье.

-- А это не вранье? -- громыхнул он. -- Вранье!

-- Ты как можешь знать? Нет, ты-то как раз знаешь, что это не такое и вранье. Я жила...

В ответ коротко пророкотал и замолк его смешок.

-- Да уж, я знаю и меня-то не пытайся убедить. Ты думаешь, старый развратник мне не рассказал? Рассказал все как есть -- его насмешила эта история. А затея твоя была ерундой. Не будь твой мальчишка такой тряпкой, ты еще могла бы на что-то рассчитывать. Но он -- тряпка, ни на что не годный маменькин сынок. И ты его хотела показать Риму? Не все знают, чей он сын, и пока его не видели, могли и заблуждаться, но любой, кто увидит его, сразу поймет, чьим сыном он не может быть!

Значит, насмешила. И он рассказал ее, как анекдот, наверно, за дружеской пирушкой. Когда-то такое известие вывело бы ее из себя, но сейчас она его само по себе приняла почти равнодушно. Время все притупляет, почти любую обиду, а речь сейчас шла о событии, которое, хоть она о нем узнала впервые, имело место больше пятнадцати лет назад, и о человеке, который давно умер. Во время оно "старый развратник" легко доводил ее до белого каления, но теперь нет, ее воспоминания о нем потускнели, истерлись, и не все ли равно, обидой больше он на самом деле нанес ей, или обидой меньше? Он мертв и это уже не имеет никакого значения. Но тот, напротив нее, был очень даже жив. И он оскорблял ее, решив, видимо, на ходу приискивать для этого любой повод и превратить их разговор в обычную, безобразную склоку. Он не хочет говорить о деле, не хочет знать ничего, хочет только мелко, отвратительно отыграться на ней за свое поражение, когда они оба на краю погибели. Да что же это за человек? "Старый развратник", упомянутый им, никогда не поступил бы так, не утратил бы присутствия духа, не сдался бы. Он мог спасти любое положение и его армия никогда не предала бы. Но он ей не достался, ей досталось, и то отчасти, только вот это подобие мужчины, у которого внешность, кажется, иной раз слишком сильно расходится с тем, что внутри.

-- А, может, оно на самом деле и правильно, что ты отправила его подальше, -- вдруг поддержал он ее решение. -- Ему здесь теперь делать нечего, кто бы там его ни сделал. Если устроится там, куда ты его послала -- его счастье. Не то, что Рима, ему, как и тебе, и Египта теперь не видать.

Насмешка затухала в его голосе, уступая место чему-то, очень похожему на угрозу.

-- Все решилось при Акциях -- что тебе еще?

Опять... А он явно не стремится вносить разнообразие в их нечастые, но весьма приятные беседы. Она одернула себя. Нет, нельзя поддаваться на его выпады, надо держать себя в руках, тем более, сейчас ей предстояло ступить на опасную почву, переведя разговор с детей на то, о чем они не раз и не два говорили, вернее, скандалили, вот уже почти год. А разговаривать они почти не разговаривали... Он упорно стоял на своем, за всеми словами, которые он соизволял ей сказать, слышалось напоминание об одном и том же, о том, что стало в конечном счете переломным моментом войны, в которую они ввязались с охотой и которая нынче заканчивалась для них так бесславно. Она шагнула вперед.

-- Сколько же можно вспоминать об Акциях? Марк, в чем ты меня винишь? Мы ведь заранее обговорили план прорыва. Мы должны были сохранить свою жизнь, ведь без нас продолжение войны невозможно. Я поступила так, как мы договаривались...

-- Ты поступила так, когда дела были еще далеко не безнадежны! -- взорвался он. -- Ты сбежала! Сбежала, посеяв панику среди солдат! Ведь ясно, что бабе нечего делать на войне, так нет, мне взбрело в голову попробовать опровергнуть эту истину!

-- Это был и мой флот, который я построила для нас, -- не удержавшись, напомнила она.

-- Да, и я на свою голову пошел у тебя на поводу, решив дать морское сражение! А ты своей бабьей трусостью все испортила! Агриппа не пропускает ошибок противника! -- имя полководца враждебной стороны он произнес почти с уважением -- тот годился ему в сыновья, но успел проявить недюжинный талант, не раз обставив своего противника. -- Ты забыла, как он лишил нас Метоны и Керкиры? Как он отрезал нам морской путь? ИзНза него я не мог подвозить достаточно еды для своих людей! Давать ему новое преимущество своим бегством -- это катастрофа! И теперь большая часть моего флота в руках этого маленького ублюдка! А твой, видно, обошелся тебе слишком дорого, вот ты и решила во что бы то ни стало сохранить его целехоньким и удрала, уведя его за собой! Шестьдесят кораблей! Ты понимаешь, какую брешь пробила в нашей обороне? Конечно, тогда уже мне пришлось бежать, спасая свою жизнь!

-- Большая часть моих кораблей была сожжена по твоему приказу еще до сражения, -- возразила она.

-- Только транспортные!

-- Среди тех, что я увела, тоже были транспортные. Их спасение сберегло нам огромные средства, -- вопреки своему решению, она начала раздражаться. -- И ты хорошо знаешь это. Как и то, кто из нас еще до сражения, велел поднять паруса на твоих кораблях.

Но тут, конечно, была и ее вина. Он не верил в успешный исход морского боя -- слишком искусен был флотоводец противной стороны, а их матросы много недель почти голодали, да к тому же, флот успел понести потери во время предыдущих попыток прорваться через блокаду. Он хотел сражаться на суше, так советовали ему и военачальники. Но она была против. Они почти наверняка лишились бы тогда огромных богатств, которыми были нагружены ее корабли, да и корабли сами по себе представляли немалую ценность. А еще, чего греха таить, она опасалась, как бы он не бросил ее, в надежде помириться с сенатом и снова привлечь на свою сторону тех в Риме, кто отвернулся от него якобы изНза союза с ней. Он мог бросить ее, свалив на нее все вины. Правда, в Александрии оставались его сыновья, но могла ли она в чем-нибудь быть уверена? Уверена она была в одном -- только морской бой спасет ее сокровища и гарантирует их совместное отбытие из Греции. Она уговаривала его всячески дать этот бой. Ведь им необходимы средства для продолжения войны, для покупки союзников. Не терять же такое богатство! Богатство вынудило его заколебаться. И потом, он даже сильнее ее хотел сохранить флот. Мало-помалу он склонился к морскому пути, но не к бою как таковому. Его план предусматривал прорыв блокады -- чтобы они могли бежать из Греции, только для этого. Она не была согласна. Ей казалось, что они сумеют не только прорваться, но одержать настоящую победу, уничтожив множество вражеских кораблей и матросов. Просто бежать, не отомстив за прошлые неудачи, не преподав Октавию урока? Ее захлестнули гнев и опасный азарт. Это состояние охватывало ее нередко, и было опасно для них обоих, потому что он тоже был человеком азартным, увлекающимся и неустойчивым. Неужели его корабли, такие большие, тяжелые, надежно защищенные, не разгромят противника, не раздавят его? Увы, она недостаточно разбиралась в морском и военном деле... Сначала он и слушать ее не хотел, настаивая на своем. Оставалось последнее средство -- использовать его характер. Она заговорила о злосчастных захватах Метоны и Керкиры, о том, что его репутации полководца нанесен ущерб, что Октавий -- "желторотый Цезарчик", как он имел обыкновение величать своего противника -- который уже не раз осмеливался выказывать ему свое пренебрежение, теперь, уж наверняка, торжествует и сыплет грязными насмешками по их адресу, а он унижен. Он -- лучший военачальник своего времени! Она рассчитывала, что его самолюбие должно же взыграть взыграть -- оно и взыграло. Как она была неправа, как неправа! Надо было слушать его, когда он говорил, что боя им не потянуть и все силы необходимо бросить на прорыв из окружения противника. Или даже согласиться уходить по суше, и ей оставить, чтобы уходить с ним, все золото... Но, с другой стороны, не так уж часто он на деле прислушивался к ее советам -- мог бы не прислушиваться и на этот раз. Но он пошел на поводу у своей уязвленной гордости, которой она, дура, нарочно дала потачку, а теперь обвиняет во всем ее одну. План изНза ее вмешательства вышел несколько сумбурным и рваным, так как во время составления плана его обуревало диктуемое гонором желание потрепать противника и повыдергать перьев из хвоста у "Цезарчика", и одновременно предостерегало диктуемое здравым смыслом -- в нынешнем положении всего лучше пытаться унести ноги. Так и не определились до конца, как должен повести себя его флот -- обратиться в бегство вслед за своим командиром, увидев, что тот оказался вне досягаемости противника, или попытаться нанести врагу ощутимый урон? В результате смешались попытки поразить вражеские корабли и сбежать от них и, возможно, они потеряли больше кораблей, чем могли бы. Его массивные суда были неповоротливы и во многом, как оказалось, уступали более легким и маневренным судам противника. Однако свои корабли она увела согласно их окончательному плану. Она вовсе не сбежала, она поступила именно так, как он велел. Это был как раз один из тех пунктов его плана, где все было ясно решено и обговорено, никаких противоречий. И именно этот пункт был выполнен досконально. Но ему истина нипочем, когда надо свалить на кого-то свое поражение. А их поражение на море не было таким уж сокрушительным. Они прорвались и уплыли, спася все богатства. Да, они потеряли много кораблей и людей, но ей говорили потом, что в такой ситуации все могло быть гораздо хуже. Да, они оставили за собой много его судов, которые вынуждены были сражаться без верховного командующего и погибли или были захвачены, но ведь им в их бегстве требовалось прикрытие, а многие из его неповоротливых кораблей просто не смогли прорваться через линию судов противника, поэтому ничего, кроме отчаянного боя в заливе, им и не оставалось. Но он твердил сначала, что ради ее прихоти сражаться, они оставили слишком много кораблей, которым надо бы было уходить вслед за ними. Потом, резко сменив точку зрения, он заговорил уже совсем другое -- они сбежали в самый разгар сражения и оставили его флот обезглавленным и обреченным. Он не хотел сражения, его хотела она, но он, как ни в чем не бывало, утверждал после, что планировал именно сражение, а бежать (совершенно внезапно и вероломно!) решила как раз она, а не он. Как все на самом деле произошло, его больше не беспокоило, лишь бы снять с себя ответственность. Слушая его, можно было подумать, что он повторяет вслед за Октавием, который распространял ровно такие сведения о злополучном морском бое. Она просто не должна была возражать ему, вот и все. Добившись морского варианта отъезда, надо было своевременно умолкнуть и больше не вмешиваться. А, бесполезное ухищрение, он все равно нашел бы, в чем ее обвинить. Для него главным потрясением стала не потеря кораблей, а потеря сухопутных легионов, которые им пришлось пока оставить, уехав морем. Он опасался предательства со стороны своего полководца. Полководец, однако, не предал -- предали центурионы и солдаты, решившие, что пора им встать на побеждающую сторону. Этот гаденыш Октавий, конечно, постарался убедить их в том, что тот, за кого они сражались, бросил их на произвол судьбы, сбежав, как последний трус, следом за своей любовницей. И вот это как раз обернулось самым серьезным и самым непоправимым поражением для него.

* * *


 Об авторе

Оксана Владимировна БУБЛИК

Закончила в 2002 году Институт психологии Московского государственного гуманитарного университета. В настоящее время работает журналистом. Свой первый роман "Время новых богов" написала под влиянием увлечения историей Древнего мира.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце