URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Крих С.Б. Образ древности в советской историографии
Id: 166942
 
391 руб.

Образ древности в советской историографии. №86

URSS. 2013. 320 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-396-00473-3.

 Аннотация

В монографии рассматриваются особенности марксистского восприятия истории, а также специфика трансформации марксизма в советской историографии древности. Показано, как труды отдельных советских историков и их борьба с западной историографией создавали общие тенденции в советской науке, прослежены формирование и трансформация этих тенденций. Автор описывает, какие элементы образа древности, созданного советской историографией, оказывают влияние на современное восприятие древности в России.

Для преподавателей, студентов, аспирантов и всех интересующихся интеллектуальным развитием и особенностями интеллектуального труда в нашей стране.


 Оглавление

Введение
Глава 1. Принципы марксистского историописания
 1.1.Трансформация идей Л.Г. Моргана К. Марксом и Ф. Энгельсом
 1.2.История семьи в изложении Ф. Энгельса
 1.3.История ранних народов и возникновение государства в изложении Ф. Энгельса
 1.4.Роль дополнений и изменений в "Происхождении семьи, частной собственности и государства"
 1.5.Воздействие Ф. Энгельса на становление марксистского историописания
Глава 2. Формирование образа древности в советской историографии 20-30-х гг. XX в.
 2.1.Складывание элементов образа древности в советской исторической науке 20-х гг. XX в.
  2.1.1.А.И Тюменев и первые попытки создания образа древности в советской историографии
  2.1.2.Древность в дискуссии об азиатском способе производства конца 20-х -- начала 30-х гг.
 2.2.Роль В.В Струве в создании образа древности в советской историографии
  2.2.1.Объём и структура доклада В.В. Струве о древневосточных обществах
  2.2.2.Основные идеи доклада: их обоснование и способы подачи материала
  2.2.3.Вклад В.В. Струве в марксистский образ древности
 2.3.Теория "революции рабов" как конститутивный элемент образа древности в советской науке
 2.4.Завершение формирования образа древности в исторической науке второй половины 30-х -- начала 40-х гг.
Глава 3. Советский образ древности в классическом воплощении: труды А.Б. Рановича и Н.А. Машкина
 3.1."Эллинизм и его историческая роль" А.Б. Рановича в противостоянии трудам М.И Ростовцева
 3.2.А.Б. Ранович как критик М.И. Ростовцева
 3.3.Моделирование образцового исследования А.Б. Рановичем
 3.4.Образ эллинизма А.Б. Рановича и его судьба
 3.5.Книга Н.А Машкина о принципате Августа и основные черты образа древности в классическом воплощении
Глава 4. Е.М. Штаерман и трансформация образа древности в советской историографии
 4.1.Е.М Штаерман и дискуссия о переходе от античности к феодализму 50-х гг.
 4.2.Е.М Штаерман и теоретические искания 60-х гг.
 4.3.Е.М Штаерман и "буржуазная" историография древности
 4.4.Е.М Штаерман как исследователь античной культуры
 4.5.Дискуссия о возникновении римского государства и значение Е.М. Штаерман в трансформации образа древности в советской историографии
Глава 5. Образ древности в постсоветской историографии
 5.1.Древность в постсоветских концепциях исторического процесса
 5.2.Образ древности в современных российских школьных учебниках
 5.3.Постсоветская историография древней истории
Заключение
Приложения

 Заключение

Как можно заключить из нашего исследования, его ход был построен на выяснении того, какие научные результаты (как в их непосредственном воплощении, так и в более символическом -- в виде образа) следовали из приложения марксизма в качестве монопольной методологии к истории древности на примере отечественной науки советского периода. Соответственно, подводя итоги, нужно рассмотреть, что изменил сложившийся образ древности в марксистской теории, в научных концепциях древней истории и в отечественном историческом сознании.

В нашем представлении судеб марксизма в Советской России мы исходили из, вероятно, спорного, но имеющего определённые основания тезиса о двух циклах развития марксистской теории в России: дореволюционном и советском. К 1910-м гг., пройдя стадии первоначальной популярности, спада, нового взлёта и последующего всё большего отвержения интеллектуальным сообществом, марксизм уже был вполне периферийным течением, а интеллектуальная тенденция в российском обществе обратилась от поиска монистического объяснения общества к учёту многообразия факторов (в том числе, важности культуры или массового сознания). Революция вывела русский марксизм из начинавшегося забвения, при этом, поскольку она имела дело с нисходящей фазой развития и поскольку ленинский большевизм был периферийным течением в современном ему марксизме, прямая преемственность с предыдущим этапом было невелика. В советское время цикл был пройден ещё раз, хотя и с некоторыми особенностями: теперь он нёс на себе черты научной теории, которая опиралась на культурные установки XIX в., и тем самым её "ментальные подпорки" консервировались. Это способствовало хронологическому удлинению второго цикла, но не изменило принципиально его течения: после этапа "постижения теории" (когда Сталин играл роль живого "классика") наступил этап переосмысления (с той спецификой, что Сталин стал "ложным классиком", исследователи предпочитали обращаться к "настоящим" Марксу, Энгельсу и Ленину), а затем этап раскола и постепенного отхода от теории. Динамика развития образа древности в советской историографии в целом соответствовала этому общему развитию теории. Однозначно сказать, был ли образ одним из факторов влияния на именно такой ход второго цикла русского марксизма, или теория обеспечивала таковую трансформацию образа -- сложно, поскольку речь идёт о двух абстракциях, хотя и разного порядка, но тесно друг с другом связанных (теория конкретизируется в образах, образы опираются на известную модификацию теории). На наш взгляд, при нынешнем начальном состоянии изученности проблемы легче всего предположить взаимообусловленность, чтобы в дальнейших исследованиях подобных же образов в других разделах гуманитарных наук оспорить либо подтвердить и конкретизировать эту связь.

Что касается воззрений на древнюю историю, то основные выводы нашего исследования в этом вопросе могут быть сведены к следующему. Первоначально советская наука о древности пользовалась определёнными марксистскими образцами историописания, которые играли более стилистическую роль, и не искала ни принципиально новой модели повествования, ни новой модели общественных отношений в древности (ранние работы А.И. Тюменева). Влияние достижений современной тому времени буржуазной науки было велико, но подобный вариант марксистской историографии древности, похожий на труды ранних марксистов-антиковедов (таких как Г Сальвиоли) не устраивал ни власть, ни приходящее в науку новое поколение, которое стремилось к монистической теории и соответствующему типу объяснения истории Поэтому дискуссии 20-30-х гг. (прежде всего, об «азиатском способе производства») не смогли реализовать, казалось бы, заложенный в них потенциал свободного развития науки. Дискуссии не могли дать того монистического ответа, к которому стремились их участники, поскольку сама форма дискуссий противоречила цели их проведения. Единственным выходом оказалось навязывание единой воли извне, но власть не всегда была в этом навязывании заинтересована и не всегда знала, какие ответы она хочет навязать -- хотя при этом обычно хорошо понимала, какие ответы ей точно не подходят (например, с изменением политической конъюнктуры сам термин "азиатский способ производства" стал неприемлем). Эти сложные обстоятельства смог учесть учёный с дореволюционным опытом. В.В, Струве дал образ рабовладельческого общества (для начала обрисовав и в духе мифологизации упростив его структуру), присоединив его к уже порождённому к тому времени совместными усилиями историков (С.А. Жебелёв) и спонтанными словами лидера партии образу борьбы классов (сталинская "революция рабов"). Таким образом обрисованные основная структура и основной процесс составили вместе простой, но легко воспроизводимый и убедительный исторический образ древнего мира.

На вопрос о том, насколько сознательными были эти манипуляции с теорией во 20-30-х гг., однозначно ответить нельзя: как потому что индивидуальный подход и степень веры в необходимость постижения истинного замысла "классиков" неизбежно отличались у разных исследователей, так и потому, что сомнения и переживания тогда редко выражали вслух. Дневники и воспоминания представителей молодого поколения, которое получало образование в середине 30-х гг., в предвоенный период, свидетельствует о том, что для них далеко не всё было просто и понятно, и тем, кто смел думать а ещё иногда и записывать свои мысли, было ясно, что теория условна и навязана (хотя при этом они сами понимали, что не знают никакой другой теории). Но старое поколение дневников не вело, потому что неискренний дневник был бессмыслен, а искренний -- равносилен самооговору. Надо полагать, сомнения были, и не только по линии "правильно ли поняты мной Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин", но и по линии "нужно ли вообще их правильное понимание". Но сознательное и циничное использование манипуляций с теорией лишь для того, чтобы добиться карьерного роста (или сохранить свою работу и даже жизнь), насколько мы можем судить, не было доминирующим типом поведения. Между фанатичной верой в силу марксистско-ленинской методологии и хладнокровным разочарованием в поиске истинного учения, заменяемым скрытым или открытым карьеризмом, существует множество промежуточных стадий; их в основном и занимали советские историки Они пытались найти ту точку соприкосновения, в которой адекватно понятый марксизм не будет противоречить их представлениям об истории. В современной историографии чаще делается акцент на том, насколько приходилось историкам изменить свои представления, чтобы найти эту точку, но не следует забывать и того, насколько они сумели изменить теорию, чтобы она также приблизилась к этой точке совпадения. Так, Струве изменил себя, чтобы стать марксистом, но он изменил и марксово понимание древневосточных обществ с той же самой целью. Мыслилось ли это тогда как развитие идей Маркса, раскрытие истинного замысла Маркса или даже как перекодирование Маркса, не настолько важно, как то, что без этого процесса становление советской историографии было попросту невозможно.

Существование этого образа было поддержано складыванием определённой конвенции среди историков: негласного согласия о том, как следует писать историю, как в тематическом, так и в стилистическом отношении. Конвенциональность выглядела как средство защиты от переменчивых идеологических требований власти, она даже помогла науке легче преодолеть последние сталинские повороты в науке: сведя почти к формальности очередной поворот в гуманитарных науках, связанных со сталинским "учением о языке". Хотя, вероятнее всего, в ближайшей перспективе именно это привело к первому кризису конвенциональности, выразившемуся в стремлении к познанию "настоящих" классиков.

Сложившийся образ имел тенденцию к фиксации -- в учебниках по истории древнего Востока для вузов В.В. Струве и В.И. Авдиева, учебнике истории древнего мира для школ А.В Мишулина, в обобщающих трудах А.Б. Рановича и Н.А. Машкина. Задача Рановича, пытавшегося трактовать эллинизм как отдельный этап развития общества, была наиболее сложной из-за значительной доли теоретизирования, вынудившего к манипулированию фактическим материалом. Машкину, создавшему фундаментальный труд по принципату Августа, удалось совместить в относительной гармонии позитивистские ориентиры научности, марксистскую логику и образность и зарубежные новации. Ранович не смог достаточно уравновесить эти элементы в своей методике, потому его работа оказалась ближе к голой схеме, чем работа Машкина. В любом случае, в ближайшей перспективе устарели обе классических книги советской историографии древности: К.К. Зельин отверг мнение об эллинизме как об этапе в истории рабовладельческого общества, а С.Л. Утченко заменил в теории кризиса Республики основной движущий механизм: с кризиса рабовладения на кризис римской civitas. В основе этого отвержения классического этапа советской историографии лежали две причины: во-первых, исследования Рановича и Машкина создавали такой образ древности, который нельзя было далее развивать, и потому новое поколение исследователей шло по пути критики; во-вторых, менялись установки советской историографии: с борьбы классов на эволюцию социальных институтов.

Таким образом, начиная с 50-х гг., набирал силу процесс трансформации сложившегося образа древности, который затронул все основные составляющие этого образа, и при этом так и не был завершён. Отвержение стереотипов предыдущего этапа историографии вызвало сопротивление: большинство учёных верили в то, что основные представления о древности достаточно логичны, надёжно соотнесены с марксистской теорией и историческими фактами; отдельные уточнения не меняют сути дела. Более заметные фигуры в мире науки прекрасно понимали, что проблема гораздо глубже, но и они претендовали лишь на коррекцию образа или отдельных его черт, а не на принципиальное изменение или, тем более, отвержение. Свою роль играло и опасение утратить конвенцию в освещении истории, которое обусловило известный страх перед принципиальными переменами. После этого перевесила тенденция к его дополнению и конкретизации, имевшая свойство к нарастанию, несмотря на сильнейшие охранительные усилия со стороны самого исторического сообщества и манипулировавшей им власти; эта тенденция привела к появлению в образе древности новых черт, часто слабо согласованных друг с другом: представления о роли средних рабовладельческих хозяйств в античной товарной экономике, о роли гражданских общин в историческом развитии древности, о несовпадении классов и сословий в докапиталистических обществах. Завершилось это тем, что целостный образ всё более размывался, и если отдельные советские историки могли в этих условиях предлагать свои, часто оригинальные и полезные для исследовательской работы концепции, они уже не могли убедить остальных советских историков в их обязательности. А это показывало, что менялся не столько образ древности в советской историографии, сколько сама советская историография. В итоге образ представал в крайне перегруженном виде, насыщенный множеством оговорок и уточнений, включая в себя и сложную теоретическую аргументацию -- что предопределило начавшееся в 80-е гг. бегство от общепринятого образа древности, выразившееся прежде всего в расцвете истории культуры.

Постсоветский этап в историографии характеризуется, в частности, разложением образа древности, сложившегося в советский период. Это выражается не только в исчезновении отдельных элементов, их изъятии из структуры аргументации и из логики преподавания, но и в том, что возрождаются элементы, ранее отвергнутые ещё на этапе трансформации образа. Утрата целостности не означает ещё исчезновения образа окончательно, но теперь его существование поддерживается благодаря его вписыванию в ряд постмарксистских исторических концепций. При этом такое положение дел ощутимо замедляет складывание нового образа древности, как и вообще складывание целостных воззрений на древний мир, которые бы соотносились с современным этапом развития исторической науки. Если ранее образ способствовал определённой консервации советской науки о древности, то теперь его элементы в той или иной мере способствуют стагнации исследований.

Таким образом, итог второго цикла развития марксистской теории для советской историографии древности был обескураживающим. Оказались равно невозможными как реконструкция советского образа древности, так и его перерождение в новый образ. Это отражает общее состояние растерянности в современной исторической науке. Однако положение это не является безвыходным. Осознание причин успехов и неудач, особенностей формирования и изменения образов истории может создать основу для преодоления затянувшегося кризиса.

Марксистская мысль является частью русской мысли -- и этого уже не оспоришь и не отменишь Она может быть преобразована, но не может быть просто вытравлена, тем более что ряд черт советского марксизма имеют именно коренное, даже национальное происхождение, в том смысле, что советский марксизм мог родиться только в русской культуре. Другое дело, что русская мысль никогда не сводилась и не сведётся к марксизму: она шире, мощнее, и её лучшие открытия, смеем надеяться, ещё впереди. Чтобы эта надежда стала делом будущего, а не уделом мечтателя, следует прилагать усилия. Судя по всему, вектор этих усилий должен быть направлен от конфронтационной модели ("мы должны быть такими, и только такими") к модели консенсуса ("какими бы мы ни были, это всё же мы"). Иными словами, русская мысль, как и отечественная историческая школа, не должны (и не смогут) быть моноцентричными, но это ни в коей мере не исключает внутреннего единства -- того, без которого не бывает национального начала, в том числе выражаемого в едином лингвистическом поле, в умении спорить -- но на одном языке. Марксизм имеет полное право занять своё место в этом новом единстве. Но и его сторонникам, и тем, кто стоит на иных позициях, следует хорошо ориентироваться в системе координат, знать, откуда унаследованы ими те или иные подходы к осмыслению реальности.

Любая серьёзная интеллектуальная претензия должна в начале исследования быть предъявлена автором самому себе, и в итоге -- вновь себе же. В этой книге читатель сможет найти достаточно примеров безапелляционных суждений, и обобщений, похожих на ярлыки. Автор полагает, что это также -- часть не вполне осмысленного наследства прошлой эпохи. И кажется, его всё ещё не удаётся перековать сообразно другим идеалам, которые автор, казалось бы, давно принял. И это тоже далеко не такая малозначащая деталь, как может показаться. Наши истоки всё ещё требуют такого осознания, которое бы заставило нас измениться.


 Об авторе

Сергей Борисович КРИХ

Кандидат исторических наук (2004), доцент кафедры всеобщей истории исторического факультета Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского. Член Союза писателей России c 2000 года. Сфера научных интересов: советская и англо-американская историография древности, сравнительный анализ мировых и отечественных тенденций в развитии историографии, лингвоанализ научных текстов. Основные работы: "Упадок древнего мира в творчестве М. И. Ростовцева" (2006), "Грядущая первобытность. Очерки иррационального в рациональной культуре" (2007).

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце