URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Репина Л.П. Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории
Id: 163682
 
505 руб.

Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып.39

2012. 432 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-9710-0481-3.

 Аннотация

Альманах "Диалог со временем" --- научное периодическое издание, специально посвященное проблемам интеллектуальной истории, которая изучает исторические аспекты всех видов творческой деятельности человека, включая ее условия, формы и результаты.


 Оглавление

 ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ (М.В. Белов)
НАРОДНЫЙ ДУХ, НРАВ, ХАРАКТЕР
 Л.П. Репина
 "Национальный характер" и "образ Другого"
 Н.И. Девятайкина
 Национальная идея в культуре раннего Ренессанса (по сочинениям Петрарки 1350-1370 годов)
 Е.А. Вышленкова
 "Русский народ" - "православный народ"? Графические версии XVIII - первой четверти XIX века
 А.Б. Соколов
 Национальный характер англичан в литературе путешествий конца XVIII - первой половины XIX века
 Е.А. Кулакова
 Сочинения британцев о путешествиях в Россию второй четверти XIX века.
 Н.И. Недашковская
 "Писать по-русски": проект национальной филологической культуры. Вольное общество любителей словесности, наук и художест, 1801-1813
 А.Э. Афанасьева
 Наука, литература и империя: африканские травелоги британцев 1850-х- 1870-х годов
 М.В. Белов
 "Славянский характер": русские публицисты, литературные критики и путешественники первой половины XIX века в поисках "народности"
 М.В. Лескинен
 Концепция "нрава народа" в языке описания российской науки второй половины XIX в.: дефиниции, способы выявления, функции
 Н.Н. Родигина
 Литературные экспедиции в Сибирь второй половины XIX в.: мотивы, маршруты, репрезентации
 О.А. Киръяш
 Путешествия как способ формирования представлений о пространстве русскими историками второй половины XIX века
 О.Б. Леонтьева
 Народ--нация и народ--демос в зеркале исторической памяти российского общества второй половины XIX - начала XX века
 И.В. Крючков
 Вена и Будапешт: два имперских центра в текстах русских путешественников
 А.В. Кореневский
 О Транссибе, Москве, русском "Нет!" и "квинтэссенции византийского духа" (путевые заметки А.Дж. Тойнби о России)
 H. А. Селунская
 Италия, народ, коммуна в тоталитарном дискурсе медиевализма: Джоаккино Вольпе и В. И. Рутенбург
 Е.Е. Савицкий
 Национализм - последняя угроза демократии? Об обсуждении национализма историками в 1990-е гг.
"СВОЙ" - "ЧУЖОЙ" - "ДРУГОЙ": ЕСЛИ НЕ ДРУГ, ТО ВРАГ?
 A.В. Хазина
 Антиномия "свой-чужой" в историческом нарративе: взгляд эллинистической историографии
 Д.А. Добровольский
 Половцы в восприятии летописцев конца XI - начала XII в.
 С.С. Ходячих
 Проблемы и парадоксы англо-нормандского взаимовосприятия
 Е.В. Лежнина
 "Образ врага": ирландские католики глазами англикан в конце XVII - начале XVIII века
 Н.В. Середа
 "Свои" - "чужие" - "другие" в контексте записок У. Кокса и их судьбы в России
 О.Ю. Солодянкина
 Представления о русских в письмах, дневниках, воспоминаниях двух английских гувернанток
 B.В. Прилуцкий
 Идеи нативизма в США в 1830-1850-е годы
 С.Ю. Малышева
 "Свое", "чужое" и "чуждое" в сфере досуга: опыты рефлексий и саморефлексий горожан второй половины XIX - начала XX в.
 М.Ф. Николаева
 Динамика образа врага в советском плакате 1917-1941 и модели идентичности советского человека
 А.А. Благин
 "Свои и чужие" в английских шпионских романах 1950-60-х гг.: к вопросу об идеологической конфронтации в период холодной войны
 А.А. Сальникова
 "Свои" и "другие", взрослые и дети в визуальном ряде татарского национального букваря "Алифба" (конец 1980-х - 1990-е гг.)
 Ф.В. Nikolai
 Полемика о границах "своего" и "чужого" в американской интеллектуальной истории в 1990-е гг.
 Summaries

  Вместо предисловия

"НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР": АРХЕОЛОГИЯ ИДЕИ

Предлагаемый вниманию читателя выпуск "Диалога со временем" основывается на материалах научной конференции "Национальный / социальный характер: археология идеи и современное наследство", организованной Российским обществом интеллектуальной истории совместно с Нижегородским государственным университетом им.Н.И.Лобачевского в сентябре 2010 года.

Уже само название конференции было своеобразным тестом для ее потенциальных участников, и организаторы вполне отдавали себе в этом отчет. Словосочетание "археология идеи" отсылало к известным трудам М.Фуко и задавало определенную норму понимания того, что стояло в названии на первом месте: национальный (или социальный) "характер" предлагалось рассмотреть не в сущностном плане, а как познавательный конструкт, свойственный той или иной "дискурсивной формации". Например, в анализе "литературы путешествий" предлагалось обратить внимание скорее не на те черты, которые подмечает автор травелога у чужаков, воспроизводя те или иные формы стереотипного этноцентризма, а на то какими описательными средствами он пользуется и откуда их черпает, какие социальные, гносеологические, языковые, психологические механизмы приходят при этом в движение.

Методологическое обновление социально-гуманитарного знания и поиски новой идентичности в России в последние десятилетия имели оборотной стороной (во всяком случае, у части авторов) осознанный или бессознательный возврат к натурализму и фундаментализму прошлого. Своего рода "романтическая реакция", тоска по надежному, устойчивому, предсказуемому усиливается в моменты социальной и мировоззренческой неопределенности. И "национальный характер" (как вариант -- более расплывчатый "менталитет", понятый как набор "извечных" предпочтений, ценностей, ориентиров этнической общности) занял довольно прочные позиции в публицистике, в популярной и учебной литературе. Тенденция к овеществлению понятий, латентная для советского обществоведения, вышла на поверхность в постсоветское время. Отсылки к некоей "духовной реальности", в сниженном виде -- к психологии россиян (при всей бедности методологической оснастки и трудностях локализации предмета обсуждения) компенсировали фрустрации затянувшегося переходного периода, когда его конечная цель становилась сомнительной или смутной. И даже в аудитории профессиональных историков, собравшихся на конференцию в Нижнем Новгороде, существование "национального характера" еще вызывало споры. Такую ситуацию можно было бы рассматривать и как подтверждение гипотезы о метафорическом характере нашего знания, в частности, о господстве антропоморфной метафоры в "классической историографии".

Между тем, познавательный потенциал категории "национальный характер" оказался под вопросом уже в середине XX века, когда его пытались нарастить с помощью методов социальной и кросскультурной психологии и антропологии. Уже тогда этот термин воспринимался скорее как конвенциональное иносказание и нередко замещался другими. Во всяком случае, представление о постоянном и неизменном в своей основе наборе культурных и психологических черт ушло в прошлое, а сама реальность, к которой отсылала метафора "характера", как подсказывал исследовательский опыт, требовала контекстуального рассмотрения, а также изощренной техники измерений и интерпретаций.

Способность историков внести свою лепту в эту работу предопределена следующим: "Задолго до того, как та или иная социальная проблема становится предметом научного исследования, она становится и осмысливается людьми на уровне, так сказать, обыденного сознания. Представления, мнения, образы, существующие в обыденном сознании или по-своему обобщенные средствами искусства, конечно, не отличаются научной строгостью, и при ближайшем рассмотрении многие из них оказываются предрассудками. Многие, но не все". Быть может, эта область обыденного сознания и является особой предметной "территорией" для историков? Эта сумеречная зона практического и вместе с тем мифологического знания, по убеждению некоторых, -- одно из главных препятствий для превращения истории в подлинную "науку", даже если использовать в определении более мягкий гуманитарный стандарт.

Во-первых, историк в отличие от антрополога или социолога, также изучающих групповое обыденное сознание, не имеет возможности "по-левого исследования" и "включенного наблюдения", его знания об объектах всегда опосредованы. С другой стороны, он не может инкриминировать людям прошлого те же модели мышления, что были изучены его собратьями гуманитариями, которые, кстати, несвободны от методологических сомнений относительно своей работы. Категории обыденного сознания ушедших эпох труднее подвергнуть научному остранению, и это одна из причин того, что язык историка до сих пор сохраняет родовую связь с речевой стихией, сопротивляясь инструментализации. Но это всего лишь аргумент в пользу более внимательного отношения к языку и обновленного союза истории и филологии.

Во-вторых, парадоксальным образом обыденное сознание, именно по причине своей распространенности и вездесущности, оказывается трудно уловимым и выявляемым. Оно скорее задает рамки мышления и познания, нежели является таковым. Власть обыденного проявляется в момент создания репрезентаций. И в силу их известного разнообразия можно судить об узости этих врат. Хотя наука, как известно, начинается за порогом очевидного, вряд ли она может торжествовать полную победу над "предрассудками" или уверенно надеяться на нее в будущем. И это общее теперь уже замечание вовсе не отрицает прогресса научного знания или силы научной рефлексии. Но если внимание внутридисцип-линарной истории науки чаще всего направлено на магистральный прирост знания -- открытия, изобретения и ключевые теории, -- то интерес интеллектуальной истории нередко прикован к маргинальным и теневым зонам производства этого знания, где диффузия обыденного мышления, социальные и культурные преломления познавательного процесса предстают в обнаженном виде.

Создание репрезентаций -- результат многих выборов, выявляемых с помощью перекрестных контекстов (синхронных и диахронных), а также перемасштабирования и реструктуризации познавательного поля. Вербальная репрезентация или зрительный образ -- это акт, обусловленный иными социальными актами. Поэтому анализ коммуникативных процедур и протоколов (их нарушения), семантических сдвигов и визуальных эффектов, понятий и символов является не только вопросом исследовательской дистанции по отношению к предрассудкам и стереотипам (обыденному сознанию) или простого признания "инаковости" прошлого. Это еще и способ понимания многочисленных и многосложных социальных и культурных трансформаций, в конечном счете -- современного мира и современного сознания.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце