URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Тиандер К.Ф. Синкретизм и дифференциация поэтических видов: Морфология романа
Id: 162152
 
296 руб.

Синкретизм и дифференциация поэтических видов: Морфология романа

URSS. 2012. 264 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-397-02990-2.
Книга напечатана по дореволюционным правилам орфографии русского языка (репринтное воспроизведение издания 1909 г.)

 Аннотация

Настоящая работа К.Ф.Тиандера (1873--1938) посвящена исследованию частных вопросов теории и психологии творчества. В статьях, вошедших в книгу, автор последовательно описывает историю развития эпоса, лирики и драмы; этим трем родам литературы он противопоставляет роман как новое явление, "единственный поэтический вид, не нашедший широкого применения в классической поэзии", "своеобразный вид поэзии". При этом термины "поэзия", "поэтический" К.Ф.Тиандер употребляет в расширенном смысле, относя их ко всем формам словесного творчества, в том числе к прозе.

Книга рекомендуется литературоведам, культурологам, а также всем, кто интересуется историей и теорией литературы.


 Оглавление

Синкретизмъ и дифференцiацiя поэтическихъ видовъ
Отъ Софокла до Ибсена
Народно-эпическое творчество и поэтъ-художникъ
Морфологiя романа

 Синкретизмъ и дифференцiацiя поэтических видовъ (отрывок)

Вопросъ о происхожденiи поэтическихъ видовъ такой же темный и трудный, какъ и вопросы о происхожденiи языка, искусства, человеческаго рода, земли и всего мiрозданiя. Въ глубокой древности такiе вопросы решались проще: созданiе вселенной и появленiе первыхъ людей, сразу одаренныхъ всевозможными знанiями и способностями, приписывалось могуществу особаго божества. Эта точка зренiя встречается и у языческихъ народовъ и держится даже въ представленiяхъ современныхъ людей. Древне-греческiе поэты верили въ существованiе особой богини, которой они были обязаны своимъ поэтическимъ одушевленiемъ и которая подсказывала имъ мысли и образы. Певецъ Илiады прямо проситъ музу поведать ему сказанiе объ Ахиллесе:

"Гневъ, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына..."

(Первый стихъ Илiады въ переводе Гнедича).

Поэтъ-христiанинъ, какъ, напримеръ, благочестивый Клопштокъ, долженъ былъ, понятно, отказаться отъ языческаго образа богини-музы, но все же представленiе о ней у него осталось,-онъ только музу заменилъ "безсмертнымъ духомъ". Такъ Мессiада Клопштока, въ свою очередь, начинается следующимъ обращенiемъ:

"Воспой, духъ безсмертный, людей искупленье,
"Свершенное въ области мiра земного
"Облекшимся въ плоть человека Мессiей".

(Переводъ С- Писарева).

Когда, подъ влiянiемъ классическая) вкуса, древнiе образы вновь ожили, муза стала опять покровительницей нашихъ аоэтовъ. Самъ Пушкинъ сознается въ этомъ:

"Въ младенчестве моемъ она меня любила
"И семиствольную цевницу мне вручила...
"Съ утра до вечера въ немой тени дубовъ
"Прилежно я внималъ урокамъ девы тайной..."

Съ другой стороны, Алексей Толстой сетуетъ на невнимательное отношенiе къ нему музы:

"мой своенравный генiй
"Слеталъ лишь изредка ко мне".

Образъ музы, несомненно,-одно изъ самыхъ популярныхъ представленiй, завещанныхъ намъ древнимъ мiромъ, темъ более, что онъ, какъ нельзя лучше, отвечалъ культу женщины, проходящему красной нитью черезъ всю поэзiю старыхъ и новыхъ временъ, но критическая наука не можетъ допускать вмешательства сверхъестественныхъ существъ въ земную жизнь, хотя бы и при самыхъ возвышенныхъ проявленiяхъ человеческаго гепiя. И для историка литературы никакой музы, никакого божества въ смысле создателя поэзiи не существуетъ. Кропотливымъ трудомъ онъ долженъ собрать сведенiя, касаю щiяся вопроса о происхожденiи поэзiи, и на основанiи добытыхъ фактовъ можетъ делать лишь более или менее снелыя догадки о томъ пути, по которому следуетъ искать окончательное решенiе.

Матерiалъ, которымъ въ этомъ случае пользуются ученые, распадается на две группы. Съ одной стороны, можно изучать древнейшiе, дошедшiе до насъ памятники поэзiи и все, что намъ известно объ ихъ исполненiи и возникновенiи, но такъ какъ последнiе обыкновенно свидетельствуютъ объ очень высокомъ уже развитiи искусства, какъ, въ особенности, древнегреческая драма, то изследователи, съ другой стороны, обращаются къ народамъ, стоящимъ еще на низкой ступени культуры, присматриваясь къ ихъ развлеченiямъ, играмъ и обрядамъ. Оказывается, что наблюденiя, сделанныя надъ первобытными народами, сходятся со свидетельствами о древнейшемъ виде поэзiи. Такимъ образомъ, мы смело можемъ принять обобщенiя современныхъ ученыхъ, основанныя на фактахъ столь разнообразная характера и объясняющiя намъ происхожденiе различныхъ видовъ поэзiи въ очень наглядномъ и, во всякомъ случае, строго научномъ виде.

Въ основанiи этой этнографической школы, открывающей собой новую эпоху въ пониманiи историко-литературныхъ явленiй, принялъ решающее участiе знаменитый русскiй ученый Александръ Николаевичъ Веселовскiй, умершiй въ 1906 г. Никто изъ западно-европейскихъ изследователей не имелъ въ своемъ распоряженiи столь богатаго запаса знанiй, какъ Веселовскiй. Обладая небывалымъ до сихъ поръ въ Россiи знанiемъ иностранныхъ языковъ, онъ этимъ самымъ открылъ себе доступъ къ изученiю всехъ западно-европейскихъ литературъ по первоисточникамъ, не забывая при этомъ и славянскiй мiръ съ его неисчерпанными еще богатствами народной поэзiи. Изучая вопросъ о происхожденiи различныхъ видовъ поэзiи, мы знакомимся съ областью историко-литературной науки,,съ которой неразрывно связаны имя и слава Веселовскаго. Не только общiя идеи, но и отдельные примеры въ этой статье заимствованы изъ многочисленныхъ его трудовъ. I.

Изъ решенiя вопроса о происхожденiи различныхъ видовъ поэзiи само собою вытекаетъ, какой видъ образовался раньше, какой позже. Такъ какъ драма считалась более сложной формой, нежели эпосъ и лирика, т.-е. какъ бы венцомъ поэзiи, то раньше думали, что она явилась уже какъ самый совершенный видъ ея, какъ признакъ высоко развитой культуры. Съ другой стороны, почти у всехъ народовъ мы находимъ эпическую традицию, начала которой коренятся въ глубокой древности. Отсюда получался естественный выводъ, что эпосъ -- первоначальный видъ поэзiи. Противъ этого мненiя высказалась другая школа, считая лирику более подходящей къ безыскусственной песне первобытнаго человека. Въ зависимости отъ исходной точки и матерiалъ въ теорiяхъ словесности группировался различно: то выводили эпосъ и драму изъ лирики, то прослеживали переходъ отъ эпоса къ драме при посредничестве лирическаго момента.

Такая постановка вопроса, казалось, вполне оправдывалась отвлеченнымъ философскимъ разсужденiемъ. Эпосъ, говорили, потому явился раньше лирики, что последняя предполагаетъ известное развитiе личности. Сперва человекъ подавленъ впечатленiями внешняго мiра и ихъ-то онъ и воспроизводить объективно, т.-е. эпически. Когда же пробуждается его самосознанiе, когда крепнетъ его самочувствiе, то создается и новая поэзiя, поэзiя субъективная-лирика. На третьей стадiи субъектъ уже начинаетъ критически относиться къ окружающей его среде. Ни эпосъ, ни лирика не отвечали этому настроенiю, которое, такимъ образомъ, повело къ появленiю новаго рода поэзiи, къ поэзiи объекта-субъекта, къ драме. "Драма -- эпическiй родъ лирическихъ моментовъ; въ ней объективное соединяется съ субъективнымъ", говоритъ немецкiй романистъ Жанъ--Поль Рихтеръ. "Драма венчаетъ лирику съ эдосомъ", выразился изящно одинъ французъ. Въ самомъ ходе мысли легко узнать троичность и последовательность философской идеи Гегеля.

Все эти построенiя устранила этнографическая школа, которая придерживалась наблюденiя надъ действительностью. Особенно русскому изследователю не приходится далеко искать матерiала.

Среди сибирскихъ инородцевъ распространены празднества въ честь медведя. Они устраиваются тамъ, где убьютъ медведя. Въ переднемъ углу, какъ наиболее почетномъ месте, на скамье разстилается шкура убитаго зверя, морда располагается между лапъ, на глазахъ прикрепляются серебряныя монеты, на конецъ морды надевается берестяный кружокъ, на пальцы -- кольца. После этихъ приготовленiй приглашаютъ соседей, и въ сумерки -- ибо празднества происходятъ всегда ночью -- собираются гости отъ 60 до 100 человекъ. Продолжаются пиршества отъ 3 до 12 дней, смотря по величине зверя и по состоятельности хозяина. Начинаютъ всегда съ пенiя. Направо отъ медведя сидитъ убившiй его охотникъ, налево музыканты, играющiе на местномъ струнномъ инструменте. Трое мужчинъ становятся передъ медведемъ и, отвесивъ ему низкiй поклонъ, начинаютъ петь. Такимъ образомъ проходитъ первая половина ночи. Следуетъ угощенiе, а затемъ приступаютъ къ представленiю отдельныхъ сценъ. После каждой сцены, а равно и въ промежуткахъ, между песнями, пляшутъ. Въ последнюю ночь занимаются также гаданьемъ. Убившiй медведя, напримеръ, спрашиваетъ его, кемъ будетъ опять убитъ медведь, называя охотника по имени; если онъ верно угадалъ, то шкура встаетъ съ места. По окончанiи празднества выносятъ шкуру въ лесъ или въ тундру. На открытомъ поле мужчины варятъ еще голову, сердце и лапы, такъ какъ остальное мясо обыкновенно уже съедается во время пира. Черепъ вешаютъ на дерево.

Эти медвежьи празднества ведутъ свое начало отъ древняго культа медведя, который существовалъ, очевидно, и въ Европе, судя по некоторымъ культовымъ остаткамъ, поверьямъ и сказкамъ. По разсказамъ сибиряковъ, медведь раньше жилъ на небе, но заскучалъ тамъ, и поэтому главнымъ богомъ былъ спущенъ на землю -- творить справедливость. Если медведь кого-нибудь пожираетъ, то всегда за какую-нибудь вину. Поэтому медведь считается священнымъ животнымъ, "хозяиномъ земляного дома" называютъ его; клянутся его лапой и мордой; женщины недостойны смотреть ему въ глаза и целовать его губы, а мужчины целуютъ его только черезъ плато къ. Убить медведя -- величайшiй грехъ. Поэтому охотникъ задобриваетъ каждую свою жертву, говоря: "Ты прости меня и не суди строго, ведь убилъ тебя не я, а русскiй; отъ него я получилъ ружье, порохъ, свинецъ; я же тебя всегда любилъ и уважалъ и въ доказательство этого устрою празднество въ твою честь". Все, принимавшiе участiе въ медвежьемъ празднике, уверены въ томъ. что душа убитаго медведя принесетъ имъ счастье.

Скажемъ теперь несколько словъ о содержанiи песенъ и представленiй. Поетъ, собственно, только одинъ, стоящiй въ середине; остальные подтягиваютъ. Когда среднiй устаетъ, певцы меняются местами. Поютъ про-медведя, какъ онъ раньше жилъ на небе, какъ онъ явился на землю, какъ устроилъ свою жизнь на земле, нашелъ себе подругу, сделалъ берлогу и т.д. Но иногда песнь касается и общихъ темъ про боговъ и богатырей и про славное прежнее время, когда всего было вдоволь -- и зверя, и птицы, и рыбы. Можно догадаться, что первоначально все песни и представленiя касались медведя, а что постороннiя темы были найдены потомъ. Такъ большинство сценъ знакомитъ насъ съ различными приключенiями, связанными съ охотой на медведя. Иногда же содержанiе сценъ сближается со сказочными мотивами и выводится дурачекъ, младшiй изъ трехъ братьевъ, или же действiе переносится въ область сватовства, увоза чужой жены и т. под.

Что касается исполненiя этихъ сценокъ, то можно отметить любопытныя подробности. Женщины до представленiя не допускаются, а женскiя роли исполняются мужчинами, которые одеваются въ женскiй костюмъ и голосомъ и походкой стараются подражать женщине. Все актеры, которыхъ редко больше трехъ, носятъ берестяныя маски, на которыхъ сажей нарисованы брови, усы и борода. Между публикой и актерами часто происходитъ перекличка: то остроты последнихъ направлены противъ присутствующихъ, то публика вмешивается въ действо, вступая въ разговоръ съ актерами.

Пляски, которыя следуютъ за каждой песней или сценкой, приноравливаются къ содержанiю только-что прослушаннаго: если говорилось про медведя, то въ пляскахъ старались подражать ужимкамъ медведя; если выступалъ лешiй. то топаньемъ и свистомъ вызывали представленiе о присутствiи лешаго; веселая сценка заканчивалась более разнузданной пляской; трагическiй исходъ сопровождался более умеренными движенiями.

Вотъ въ какомъ виде представляется намъ первобытная поэзiя народа, котораго еще не коснулась цивилизацiя. Если бы медвежьи празднества были единственнымъ примеромъ въ своемъ роде, то мы, понятно, не имели бы никакого права делать общiе выводы. Но дело въ томъ, что этнографiя можетъ сообщить намъ целый рядъ однородныхъ явленiй. Въ зависимости отъ местныхъ условiй изменяется содержанiе самихъ игръ, но общiй характеръ ихъ, совмещающiй пенiе, пляску и мимическое изображенiе, повторяется повсюду. Широкую известность прiобрелъ, такъ называемый, "буйволовый танецъ" северо-американскихъ индiйцевъ, и почти у всехъ охотничьихъ народовъ встречаются подобныя пантомины, содержанiемъ которыхъ служитъ охота и на которыхъ актеры рядятся зверями и подражаютъ ихъ движенiямъ. Репертуаръ различныхъ народовъ до невероятности разнообразенъ: представляютъ быковъ, овецъ, собакъ, тюленей, бизона, кэнгуру, эму, гориллу, боа, лягушку, бабочекъ и разныхъ птицъ.

Было бы ошибочно думать, что только охотничьи сцены давали матерiалъ для представленiя. Тамъ, где какому-нибудь племени приходилось вступать во вражескiя столкновенiя съ соседями, военные мотивы должны были еще больше волновать публику. Постепенно кругъ темъ расширялся. При каждой работе возникали свои песни, изъ которыхъ многiя еще сохранились до нашихъ дней. Движенiя, которыми сопровождалась та или другая работа, въ свою очередь, служили поводомъ для новыхъ мимическихъ изображенiй. Въ 18Нй песне Илiады при описанiи щита Ахиллеса упоминается о картине жатвеннаго праздника, на которомъ девушки и парни, держа въ рукахъ виноградныя гроздья, поютъ и пляшутъ. И теперь еще мы у всехъ земледельческихъ народовъ находимъ остатки аграрныхъ хоровыхъ игръ, хотя бы только въ сохранены отдельныхъ, не всегда понятныхъ обычаевъ.

Наконецъ, самыя важныя событiя въ жизни человека -- сватовство и похороны -- не могли не создать своихъ игръ. Народную свадьбу некоторые изследователи называли даже народной драмой, до того она богата драматическими моментами. Естественно, что для жениха и невесты образовались отдельные хоры, кроме того, женихъ и em провожатые, прiехавшiе въ чужой домъ съ целью увезти невесту, создавали необходимую почву для переговоровъ, для перебранокъ, для состязанiй; наконецъ, самая тема напрашивалась на описательныя выраженiя, на загадки, на шутки более или менее грубаго свойства. Более насъ должно удивлять, что въ похоронные обряды входили не только плачъ, но и пляска. Западная церковь въ теченiе среднихъ вековъ постоянно ратовала противъ этого обычая. О существовали такихъ же погребальныхъ плясокъ у римлянъ красноречиво свидетельствуютъ маски, которыя мы находимъ въ гробницахъ, а также и изображенiя на вазахъ.

Итакъ, этнографiя даетъ намъ богатейшiй матерiалъ для наблюденiя надъ первыми зачатками поэтической импровизацiи. Если бы намъ теперь пришлось ответить на поставленный раньше вопросъ, какой видъ поэзiи следуетъ считать первоначальнымъ, то, очевидно, что ни одинъ изъ признанныхъ нами видовъ не могъ бы считаться преобладающимъ или древнейшимъ въ разсмотренныхъ примерахъ первобытной поэзiи. Все виды какъ будто налицо, хотя и не въ отчетливой обособленности. Приходится также отказаться отъ того мненiя, будто драматическая форма-самый позднiй и вследствiе этого самый совершенный видъ поэзiи; не только медвежьимъ празднествамъ, но и всемъ другимъ, подобнымъ же играмъ присущи все элементы драмы. Поэтому мы въ праве заключить, что выработке отдельныхъ видовъ поэзiи, лирики, эпоса и драмы, предшествовала форма поэзiи, содержащая въ себе элементы всехъ видовъ, развившихся и обособившихся лишь впоследствiи. Царилъ такъ называемый синкретизмъ поэтическихъ видовъ. Этотъ синкретизмъ обнималъ не только все элементы поэзiи, но и мимику -- пляску и музыкальный аккомпаниментъ. Въ дальнейшемъ намъ предстоитъ проследить, какъ совершилось выделенiе отдельныхъ видовъ поэзiи изъ этого синкретическаго состоянiя. Этотъ процессъ известенъ въ науке подъ названiемъ дифференцiацiи различныхъ видовъ поэзiи.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце