URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Меринг Ф. Легенда о Лессинге. Пер. с нем.
Id: 123001
 
345 руб.

Легенда о Лессинге. Пер. с нем. Изд.3

URSS. 2011. 376 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-396-00360-6.

 Аннотация

Вниманию читателей предлагается книга известного немецкого историка, философа и публициста Франца Меринга (1846--1919), посвященная исследованию личности и творчества великого немецкого поэта и драматурга, философа-просветителя Готхольда Эфраима Лессинга в связи со всей историей немецкой классической литературы. Автор берется развенчать миф, созданный о Лессинге уже после его смерти и основанный на преклонении немецкой буржуазии перед его именем; с этой целью он обращается к критическому исследованию "легенды о Лессинге", которая, по его мнению, изображала "этого благородного и мужественного человека в виде безобразного шута". Биографию основоположника немецкой классической литературы Ф.Меринг исследует на фоне литературной, социальной, военной и политической жизни Германии XVIII столетия, пытаясь в ходе критического анализа буржуазной карикатуры Лессинга обнаружить основные черты его истинного образа.

Книга рекомендуется как специалистам --- философам, историкам, литературоведам, так и широкому кругу читателей, интересующихся историей Германии и немецкой литературы.


 Оглавление

 Предисловие ко второму изданию
Часть первая
 I. Лессинг и буржуазия
 II. Зародыш легенды о Лессинге
 III. Гейне, Гервинус, Данцель о Лессинге
 IV. Книга Штара о Лессинге
 V. Король Фридрих и Лессинг
 VI. Бранденбургско -Прусское государство
 VII. Просвещенный деспотизм Фридриха
 VIII. Внешняя и военная политика Фридриха
 IX. К психологии Семилетней войны
 Х. Шерер и Эрих Шмидт о Лессинге
Часть вторая
 I. Лессинг и саксонское курфюрство
 II. Лессинг и лейпцигский университет
 III. Берлин в восемнадцатом веке
 IV. Лессинг о Берлине и Виттенберге
 V. Литературные начинания Лессинга
 VI. Лессинг в Семилетней войне
 VII. Бреславльские работы
 VIII. Лессинг в Гамбурге
 IX. Годы страдания в Вольфенбюттеле
 Х. Последняя борьба Лессинга
 XI. Лессинг и пролетариат

 Предисловие ко второму изданию

Дорогой жене
Еве Меринг,
верной спутнице в работе
и борьбе, посвящает
автор

l4 лет тому назад я опубликовал ряд статей о Лессинге в журнале "Нойе Цайт" за время с января по июнь 1892 года. Он был одним из моих любимых писателей самой ранней моей юности. Но как тщательно я ни следил за всем, что о нем писал, писать о нем самому не входило в сферу моих честолюбивых помыслов.

Не менее глубокий интерес приковывал меня с ранней юности к старому Фрицу, хоть объяснялось это скорей силой обстоятельств, нежели свободным выбором. Мне, выросшему в узком кругу интересов небольших городов нижней Померании, приходилось слишком долго питаться чистым молоком прусской любви к отечеству. И еще на окончательном экзамене в средней школе я так ортодоксально написал сочинение на славную тему: "Заслуги Пруссии перед Германией", что получил лучшую отметку.

После этого прошли годы и десятилетия. Я научился читать Лессинга иначе, чем читал его мальчиком. И моего прирожденного государя Фридриха я научился понимать иным образом, нежели на школьной скамье. Все же я не думал писать ни о том, ни о другом. Как главный редактор берлинской "Фольксцейтунг", я под конец всецело погрузился в текущую политику, пока не потерял этого места в 1890 году. Потерял, потому что выступил против случая социального притеснения, имевшего место по отношению к беззащитной артистке со стороны одного из тогдашних султанов от литературы.

В этих стычках я натолкнулся на противников, в которых я мог скорей ожидать встретить союзников, на сторонников нового натурализма, как он тогда назывался, -- эстетиков и критиков, с чисто литературной точки зрения бывших враждебными тому султану от литературы. Я столкнулся с учениками Шерера, который, казалось, подобно возрожденному Лессингу, свергал с литературных тронов ложных идолов и прокладывал дорогу новым богам. Тем временем, я научился у Маркса устанавливать соотношения вещей не поверхностно, а глубже. Поэтому я не приписал неуместным приятельским отношениям того, что скорее лежало в области интеллекта, а не морали. И я использовал мой невольный досуг для более основательного изучения предмета, чем то было для меня возможно, пока я руководил газетой, представлявшей самую острую оппозицию в эпоху закона о социалистах.

Я достаточно часто писал с тех пор в других книгах, особенно в "Нойе Цайт", о результатах, достигнутых мною при изучении указанного предмета. Я могу суммировать их тут, разумеется, только в нескольких словах. Большой крах 70-х годов прошлого столетия сломил, казалось, вместе с экономической и духовную мощь немецкой буржуазии. Пробил, казалось, последний час буржуазной литературы, раз такой человек, как Линдау, царил в литературе немецкой столицы, а берлинские театры все выводили на сцену только заезженного разбойничьего рыцаря в различных, но всегда одинаково варварски безвскусных вариациях. Но великая эпоха мировой культуры никогда не отмирает так скоро, как на то обычно надеются ее наследники. И, пожалуй, и должны надеяться, чтобы после могли оплакивать ее с достаточной силой. Именно ожесточенность нападения собирает еще раз все силы сопротивления. И Шиллер не подозревал, когда писал свои письма об эстетическом воспитании человеческого рода, что абсолютистско-феодальное "естественное" государство, которому он предсказал близкую гибель, будет весело праздновать свое воскресение. И капитализм катится под гору не так стремительно, как того ожидал пролетариат в своем непокорном воинственном пылу в 70-х годах прошлого столетия и еще долго после этого. Этот факт сам по себе неоспорим, хоть и очень глупо выводить из этого, что медленное разложение не есть вовсе разложение.

Буржуазное общество до известной степени передохнуло в 80-х годах прошлого столетия экономически, а соответственно с этим и духовно. В различных областях научной литературы пробудилась новая жизнь. В области экономической литературы появился целый ряд произведений, сравнительно остро и глубоко вникнувших в структуру современного общества. В области беллетристики появился натурализм, который, конечно, высоко поднялся над старым болотом. Гауптман и Гольф были сделаны из иного совсем теста, нежели Линдау и Блюменталь. Точно так же совсем другого закала были когда-то Шлегель и Тик по сравнению с Коцебу и Николаи. Неудержимо отмирающее общество собрало все свои силы, чтобы остаться в живых. И это была, конечно, самая большая сила, которую оно могло только напречь. Большая сила, конечно, нежели та, которую оно считало нужным напречь в упоении молодого, еще не угрожаемого задора. Но далеко не достаточная сила, чтобы предотвратить то, что не может быть предотвращено по железным законам истории. В этом коренится внутреннее родство нового натурализма с феодальной романтикой, занимавшей сходное место в процессе разложения феодального общества. Вот почему оба эти литературные периода исторического упадка выказывают общие характерные свойства при всем их внешнем несходстве. Эта общность, чем дальше, тем более отражается в чертах, проявлявшихся и проявляющихся в последнее время, между прочим, и в ненормальном преобладании драмы-сказки и всякой другой мистики.

С точки зрения этого исторического понимания действительности, можно вполне правильно оценить и слабые и сильные стороны нового натурализма. Тогда делается понятным, почему он имел или имеет -- смотря по тому, считать ли его еще живым или нет -- такое невероятное узкое поле зрения. Ведь его суденышку недостает ни компаса, ни парусов, ни руля, чтобы выехать в открытое море истории. Тогда делается понятным, почему натурализм цеплялся за рабское подражание природе: ведь ему приходилось беспомощно останавливаться перед каждой общественной проблемой. Любование натурализма чудовищными, безобразными, низкими, отвратительными отбросами капиталистического общества можно, пожалуй, рассматривать как протест, бросаемый в лицо дикой денежной спеси -- этому смертельному врагу подлинного искусства. Всему этому можно воздать должное в исторической перспективе. Но если чахлые жизненные условия, при которых только и может существовать искусство в отмирающем обществе, восхваляются как возможности небывалого еще искусства; если уклонение от великих вопросов культурно-исторического прогресса прославляется как неизбежная предпосылка "чистого" искусства; если плоское подражание природе, презираемое каждым творческим художником, провозглашается революционным принципом в искусстве; если, наконец, современные пролетарии обвиняются в "эстетической грубости", потому что хотят видеть в искусстве не грязь и пыль, но, по меткому выражению, -- "праздничное сияние свечей", ибо это соответствует историческиобусловленному настроению класса, уверенного в своей победе и радостно глядящего в будущее, -- то против всего этого необходимо было и необходимо ныне заявить самый решительный протест.

Новому натурализму приписывают, правда, социалистические черты. Но то, что в этом утверждении верно, только и подчеркивает внутреннее родство натурализма с романтикой. Для историков литературы, стоявших на идеологической точке зрения, непонятным казалось то обстоятельство, что средневеково-реакционные романтики были в то же время в известной степени и по новому свободомыслящи. Между тем, с точки зрения исторического материализма сразу же выясняется, что феодально-романтическое литературное направление первых десятилетий XIX века не могло существовать без значительной помощи со стороны буржуазной культуры. Это было уже потому безусловно необходимым, что феодальный мир под натиском буржуазии должен был защищаться против превосходящего силами врага его же оружием, примерно, как краснокожие оборонялись против белых огнестрельным оружием, что могло задержать, но никак не приостановить их безнадежное вымирание. Достаточно перенести в нынешние условия соотношение между феодальной романтикой и буржуазной борьбой за освобождение, и сейчас же станет понятным, как обстоит дело с социалистическими чертами современного натурализма. Буржуазные натуралисты в такой же степени социалистически настроены, в какой -- феодальные романтики были буржуазно настроены. Не более и не менее. В своих бесчисленных экспериментах они со священным трепетом отступали перед каждым художественным воплощением, которое хотя бы слегка касается пролетарской борьбы за освобождение. Лучше унестись высоко, в мистические и символические туманы.

Все сказанное одинаково относится как к художникам современного натурализма, так и к его эстетикам и критикам. Нельзя отказать школе Шерера ни в большом прилежании, ни в ряде заслуг. Она выполняла большую и кропотливую эстетически-филологическую работу и прекрасно разбирается в критическом анализе художественных произведений с точки зрения эстетически-филологической. Она успешно сумела растолковать, хотя бы интеллигентным слоям немецкой буржуазии, что Анценгрубер, Ибсен, Гауптман -- поэты совсем другого полета, чем Блюменталь или Линдау. Сообразно с этим ее труды значительно освежили буржуазную эстетику и критику, бывшие в таком же захудалом состоянии, как и буржуазная поэзия. Но понимание этой школы исчезает, как будто можем отрезанное, лишь только литературная эволюция соприкасается с экономической, политической или общеисторической. Когда они берутся писать историю литературы, их изложение лишено исторической перспективы, их образы -- исторического рельефа. Они ударяются тогда в пустую фразеологию, украшению которой мало способствуют неприятные переливы в лойяльно-верноподданническое настроение.

Суммируемые мной здесь в немногих словах воззрения складывались у меня годами, и я развил их, как уже указывал, в журнале "Нойе Цайт" во всевозможных направлениях.

К первым же произведениям, способствовавшим развитию этих воззрений, относилась биография Лессинга, написанная Эрихом Шмидтом, последний том которой появился в 1891 году, когда я и познакомился впервые со всем трудом в целом. Я очутился здесь в обстановке мне всецело знакомой, перед материалом, не только усвоенным, но и сделавшимся в известной степени моим личным переживанием. Итак, я начал критику этой книги, при непосредственной обработке далеко переросшую рамки обычной рецензии, с которой я надеялся покончить в 3--4 номерах "Нойе Цайт". Ведь речь шла тут о вопросах, не один раз бывших предметами моего раздумья. Когда я писал эту работу, у меня всплывали все новые и новые мысли. Новые, а подчас и старые. То-есть, мысли, в которых я лично давно уже разобрался, но выяснение которых, как я предполагал, могло представить интерес для кой-кого из читателей. И, действительно, работа была встречена с живейшим одобрением. Никто не настаивал на ее прекращении. Напротив того, многие просили продолжать. Таким образом, из 3--4 статей сделалось 20. Да при том, многое из того, что я счел полезным и нужным сказать в общей связи, пошло в корзину. Все это было мной дополнительно вставлено, когда потребовали издания статей книгой, а друг Диц изданием в большом количестве экземпляров пошел навстречу этому желанию.

Так и сложилась эта книга, как импровизация. Не в смысле наскоро для целей момента составленного произведения. Поскольку мне было брошено такое обвинение, я могу со спокойной совестью сказать, что оно попало не по адресу. Речь идет тут, впрочем, больше о потайных литераторских сплетнях, нежели о публичной критике, которая, и при отрицательном отношении к моему методу и результатам его, признала, в большинстве случаев, что я вполне справился с обширными материалами. Содержание этой работы пережило Горациев девятилетний карантин трижды, а может, и дольше. Но оно обладает в высокой степени формальными недостатками импровизации. Эта работа была намечена именно не как книга, разработана не по систематическому плану. Применяя словцо Лессинга, она немного "мишмаш". И я достаточно скромен, чтобы не кичиться словами одного буржуазного критика, сказавшего о моей работе, что она, хоть и "попадает из пятого в десятое, но и в этом пятом и десятом" дает то, что нужно".

Потребность в новом издании дала мне возможность устранить недостатки формы. Но просмотрев книгу, после более чем десятилетнего перерыва, я сейчас же пришел к выводу, что мне придется или оставить дерево дичок таким, как оно есть, или посадить новое дерево. Ножницами можно было подстричь его только так, чтобы остался один голый ствол. Ведь на мой взгляд и согласно исторического метода, которого я придерживаюсь, именно в том -- то и была суть дела, что казалось "пятым -- десятым" и благожелательным критикам, привыкшим к традиционному способу писания истории литературы. Можно было, разумеется, развить тему более систематически. Но тогда пришлось бы написать заново всю книгу от начала до конца, с риском сделать ее много объемистее, но, никак не содержательнее. На это я мог бы решиться только при необходимости пересмотра моих построений по существу. Однако после вторичного тщательного рассмотрения текста, я не нашел ничего, что подлежало бы такому изменению. А исключительно ради форм, не хочется мне разрушать книгу, которая именно в этом виде не только для меня представляет собою кусок жизни, но и дорогою и близкою стала для многих читателей, как это видно из многочисленных свидетельств.

Поэтому я оставляю текст без всякого изменения, ограничиваясь изложением в предисловии того немногого, что считаю нужным сказать о нынешнем состоянии рассматриваемых в книге вопросов.

...


 Об авторе

Франц МЕРИНГ (1846--1919)

Выдающийся немецкий философ, историк и литературный критик, политический деятель; один из основателей Коммунистической партии Германии. Родился в городе Шлаве (Померания; ныне Славно, Польша), в семье высокопоставленного налогового чиновника. Учился в Лейпцигском и Берлинском университетах (1866--1870); с 1882 г. доктор филологических наук. С 1870 г. работал в различных ежедневных и еженедельных газетах. В 1880 г. вплотную занялся изучением трудов Карла Маркса, которые произвели на него сильное впечатление. В 1891 г. вступил в Социал-демократическую партию Германии. В 1891--1913 гг. писал статьи для "Нового времени", которое на тот момент являлось наиболее крупным изданием немецких социал-демократов по теоретическим вопросам. Вместе с К.Либкнехтом и Р.Люксембург стал одним из лидеров основанного в 1916 г. "Союза Спартака". В 1918 г. активно участвовал в подготовке учредительного съезда Коммунистической партии Германии.

Научное наследие Франца Меринга чрезвычайно разнообразно. Как философ он внес значительный вклад в разработку проблем материалистического понимания истории. Он немало сделал для формирования марксистского литературоведения, способствовал выработке общих принципов марксистской эстетики. Его труды, в том числе двухтомник "История немецкой социал-демократии" (1898), сыграли большую роль в развитии немецкого рабочего движения. Меринг был одним из первых историков, последовательно применявших марксизм в исторической науке, а незадолго до смерти он опубликовал первую и до настоящего времени самую значимую биографию Карла Маркса. Он также получил известность как блестящий знаток военной истории, о чем свидетельствовала книга "Очерки по истории войны и военного искусства", многократно переиздававшаяся и переведенная на многие языки мира, в том числе и на русский.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце