URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Пешковский А.М. Объективная и нормативная точка зрения на язык
Id: 116090
 
233 руб. Бестселлер!

Объективная и нормативная точка зрения на язык

URSS. 2010. 192 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-397-01471-7.

 Аннотация

Вниманию читателя предлагается книга выдающегося отечественного лингвиста А.М.Пешковского (1878--1933), автора классического труда "Русский синтаксис в научном освещении". В книгу вошли работы, посвященные различным проблемам общего языкознания, грамматики и методики преподавания русского языка и др. Эти работы, многие из которых стали библиографической редкостью, представляют большой теоретический и практический интерес для современных языковедов.

Книга будет полезна филологам разных специальностей, методистам, учителям русского языка, студентам филологических факультетов вузов, всем заинтересованным читателям.


 Оглавление

 Объективная и нормативная точка зрения на язык
 В чем же, наконец, сущность формальной грамматики?
 Глагольность как выразительное средство
 Существует ли в русском языке сочинение и подчинение предложений
 Роль грамматики при обучении стилю
 Интонация и грамматика
 Вопрос о "вопросах"
 Понятие отдельного слова
 Стихи и проза с лингвистической точки зрения
 Правописание и грамматика в их взаимоотношениях в школе
 Синтаксис в школе

 Объективная и нормативная точка зрения на язык (отрывок)

Объективной точкой зрения на предмет следует считать такую точку зрения, при которой эмоциональное и волевое отношение к предмету совершенно отсутствует, а присутствует только одно отношение -- познавательное. Ни чувство, ни воля, конечно, не исчезают при этом, но они как бы переливаются целиком в познавание. Человек не хочет ничего от изучаемого предмета ни для себя, ни для других, а он хочет только его познать. Он не испытывает от него самого ни удовольствия, ни неудовольствия, а испытывает только величайшее удовольствие от его познания. Так как эмоционально-волевое отношение тесно связано с оценкой предмета, то отсутствие оценки -- первый признак объективного рассмотрения предмета. Такова точка зрения наук математических и естественных. Понятия прогресса и совершенства абсолютно невозможны в математических науках. В естественных науках они, правда, уже имеют применение, но в чисто эволюционном смысле. Когда говорят, что цветковые растения совершеннее папоротников, папоротники совершеннее лиственных мхов и т.д., то имеют в виду только то, что первые сложнее вторых, что в них части (органы и клетки) более дифференцированы, а никак не то, что первые в каком-либо отношении лучше вторых.

Если подходить к науке о языке с этим различением субъективного и объективного, то языковедение окажется наукой не гуманитарной, а естественной. Понятие языкового прогресса в нем целиком заменяется понятием языковой эволюции. Если в начальном периоде нашей науки и были оживленные споры о преимуществах тех или иных языков или групп языков друг перед другом (например, синтетических пред аналитическими), то в настоящее время эти споры приумолкли. Совершенно также, как зоолог и ботаник в конце концов вынуждены признать каждое животное и растение совершенством в своем роде, в смысле идеального приспособления к окружающей среде, так же и современный лингвист признает каждый язык совершенным применительно к тому национальному духу, который в нем выразился. И не только к целым языкам, но и к отдельным языковым фактам лингвист как таковой может относиться в настоящее время только объективно-познавательно. Для него нет в процессе изучения (заранее подчеркиваю это условие ввиду всего последующего) ни "правильного" и "неправильного" в языке, ни "красивого" и "некрасивого", ни "удачного" и "неудачного" и т.д., и т.д. В мире слов и звуков для него нет правых и виноватых. Как пушкинский "дьяк, в приказах поседелый", он

Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева...

с той лишь разницей, что и в конечном итоге он ни одного факта не осудит, а лишь изучит. Эта точка зрения, для современного лингвиста сама собою подразумевающаяся, столь чужда широкой публике, что я считаю нелишним иллюстрировать это объективное отношение на отдельных конкретных примерах, чтобы читатель видел, что оно возможно по отношению ко всякому языковому факту, хотя бы даже вызывающему глубокое негодование или гомерический смех у каждого интеллигента, в том числе и у лингвиста вне его исследовательских задач.

Прежде всего по отношению ко всему народному языку (т.е., например, для русиста ко всему русскому языку, кроме его литературного наречия), у лингвиста, конечно, не может быть той наивной точки зрения неспециалиста, по которой все особенности народной речи объясняются порчей литературного языка. Ведь такое понимание приводит к взгляду, что народные наречия образуются из литературных, а этого в настоящее время не допустил бы в сущности и ни один профан, если бы он хоть на одну минуту задержался мыслью на предмете, по которому принято скользить. Слишком уж очевидно, что и до возникновения литератур существовали народы, что эти народы на каких-то языках говорили и что литературы при своем зарождений могли воспользоваться только этими языками и ничем другим. Таким образом, современные, например, русские наречия и говоры есть для лингвиста только потомки более древних наречий и говоров русских, эти последние -- потомки еще более древних и т.д. и т.д. вплоть до самого момента распадения русского языка на наречия и говоры, а литературное наречие есть лишь одно из этих областных наречий, обособившееся в своей истории, испытавшее, благодаря своей "литературности", более сложную эволюцию, вобравшее в себя целый ряд чужеродных элементов и зажившее своей особой, в значительной мере неестественной, с точки зрения общих законов развития языка, жизнью. Понятно, что народные наречия и говоры не только не могут игнорироваться при таких условиях лингвистом, а, напротив, они для него и составляют главный и наиболее захватывающий, наиболее раскрывающий тайны языковой жизни объект исследования, подобно тому как ботаник всегда предпочтет изучение луга изучению оранжереи. Таким образом, какое-нибудь "вчерась" будет для него не испорченным "вчера", а образованием чрезвычайно древнего типа, аналогичным древнецерковнославянскому "днесь" (дьньсь), древнерусскому и современному "здесь" ("сьдесь"), современным народным: "летось", "лонись", "ономнясь" и др., составившимся из родительного падежа слова "вечер" с особой формой основы ("вьчера") и указательного местоимения сь (равняется современному сей, ср. аналогичные французские образования ceci и cela); какое-нибудь "купалси", "напилси" не будет испорченным "купался", "напился", а будет остатком чрезвычайно древнего (общеславянского и, м.б., даже балтийско-славянского) образования возвратной формы с дательным падежом возвратного местоимения (древнерусское и древнецерковнославянское си -- себе); какие-нибудь "пекёт", "текёт", "бегит", "сидю", "видю", "пустю" не вызовут в нем улыбки, а наведут его на глубокие размышления о влиянии 1-го лица ед. числа на остальные лица всех чисел и об обратных влияниях последних на 1-е, об удельном весе того и других в процессе языковых ассоциаций и т.д. Есть, конечно, в народных говорах и не самородные факты, а заимствованные из литературного наречия, которое в силу своих культурных преимуществ всегда оказывает крупное влияние на народные говоры. Сюда относятся такие факты, как "сумлеваюсь", "антиресный", "дилехтор", "я человек увлекающий", "выдающие новости" и т.д. На первый взгляд, уж эти-то факты как будто должны определиться как "искажения" литературной речи. Но и тут наука подходит к делу с объективной меркой и определяет их, как факт смешения языков и наречий (в данном случае местного с литературным), находя в каждом отдельном факте смешения свои закономерные черты ("сумлеваюсь" -- народная этимология, "дилехтор" -- диссимиляция плавных и т.д.) и рассматривая само смешение как один из наиболее общих и основных процессов языковой жизни. Когда при мне переврали раз название нашей науки, окрестив ее "языконоведением", я тотчас занес этот факт в свою записную книжку, как яркий и интересный пример так называемой контаминации, т.е. слияния двух языковых образов (языковедение -- законоведение) в один смешанный. Всевозможные индивидуальные дефекты речи, картавленье, шепелявленье и т.д. проливают иногда глубокий свет на нормальные фонетические процессы и привлекают к себе не меньший интерес лингвиста, чем эти последние. Совершенно случайные обмолвки открывают иной раз глубокие просветы в области физиологии и психологии речи. Даже чисто искусственные факты постановки человеком неверного ударения на слове, которое он узнает только из книг (ро'ман, по'ртфель ), дают интересный материал для суждения о языковых ассоциациях данного индивида. Когда меня спросили на юге, как надо говорить: "верноподда'ннический" или "верноподданни 'ческий", я отметил у себя оба факта для последующего размышления о них.

Такова объективная точка зрения на язык. Как видит читатель, она диаметрально противоположна обычной, житейскошкольной точке зрения, в силу которой мы над каждым языковым фактом творим или, по крайней мере, стремимся творить суд, суд "скорый" и зачастую "неправый" и "немилостивый". Мы или признаем за фактом "право гражданства", или присуждаем его сурово к вечному изгнанию из языковой сферы. Суд этот обычно бывает пристрастнейшим из всех судов на земле, так как судья руководится прежде всего собственными привычками и вкусами, а затем смутным воспоминанием о каких-то усвоенных на школьной скамье законах -- "правилах". Но, во всяком случае, он убежден, что для каждого языкового случая такие правила существуют, что всё, чего он не доучил в школе, имеется в полных списках, хранящихся в недоступных для профана местах, у жрецов грамматической науки, и что последние только составлением этих списков "живота и смерти" и занимаются. Так как это убеждение в существовании объективной, общеобязательной "нормы" для каждого языкового явления и необходимости этой нормы для самого существования языка составляет самую характерную черту этого обычного житейскоинтеллигентского понимания языка, то мы и назовем эту точку зрения нормативной. И нашей ближайшей задачей будет исследовать происхождение этой точки зрения как вообще в гражданской жизни, так и в частности, и по преимуществу в школе...


 Об авторе

Александр Матвеевич ПЕШКОВСКИЙ (1878--1933)

Выдающийся отечественный лингвист, профессор, один из пионеров изучения русского синтаксиса. Родился в Томске. Окончил историко-филологический факультет Московского университета в 1906 г.; изучал также естествознание в Берлинском университете. Своими учителями считал Ф.Ф.Фортунатова и В.К.Поржезинского. Долгое время преподавал русский язык в московских гимназиях. С 1921 г. -- профессор московских вузов (1-го МГУ и Высшего литературно-художественного института им.В.Я.Брюсова в 1921--1924 гг., 2-го МГУ в 1926--1932 гг.).

Большинство работ А.М.Пешковского посвящено грамматике русского языка. Его главный труд "Русский синтаксис в научном освещении" впервые вышел в 1914 г. и был многократно переиздан (9-е изд. URSS, 2009). Эта книга, написанная в чрезвычайно доступной форме, и сейчас остается одним из наиболее детальных и содержательных исследований русского синтаксиса и русской грамматики в целом. К основным идеям А.М.Пешковского принадлежит характерное и для последующей русской традиции представление о "семантичности" синтаксиса, то есть стремление выделить значения, выражаемые синтаксическими конструкциями, а не простое формальное описание этих конструкций. Он являлся одним из первооткрывателей области "малого синтаксиса" и идиоматичных синтаксических конструкций. Кроме того, А.М.Пешковский много занимался вопросами методики преподавания русского языка, стремясь сблизить педагогическую практику с наукой.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце