URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII--XVIII вв.): Формирование научных программ нового времени
Id: 114346
 
519 руб.

Эволюция понятия науки (XVII--XVIII вв.): Формирование научных программ нового времени. Изд.2

URSS. 2010. 448 с. Мягкая обложкаISBN 978-5-397-01395-6. Уценка. Состояние: 5-. Блок текста: 5. Обложка: 4+.

 Аннотация

Настоящая монография посвящена анализу развития научного знания в XVII--XVIII вв. и представляет собой продолжение книги "Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ" (2-е изд. М.: URSS, 2010). Автор показывает, как на протяжении XVII в. пересматривается то понимание науки, ее методов и способов обоснования знания, которое сложилось к концу Средневековья. Рассматривается становление новых научных программ, которые формируются в XVII в.: атомистической, картезианской, ньютонианской и лейбницевой.

Рекомендуется историкам и методологам науки, студентам и аспирантам, а также широкому кругу читателей, интересующихся развитием научного знания.


 Оглавление

Введение. Культурно-исторический контекст научной революции XVII в.
Глава первая. Формирование теоретических и мировоззренческих предпосылок науки нового времени
 1.Николай Кузанский и философские основания новой математики
 2.Проблема единого и пантеистические тенденции философии Николая Кузанского
 3.Бесконечное как мера
 4."Привативная" бесконечность Вселенной
 5.Приблизительность как осознанный постулат научного познания
Глава вторая. Галилей. Формирование понятия науки нового времени
 1.Бесконечное и неделимое. Галилей и Николай Кузанский
 2.Теория движения Галилея
 3.Маятник и перспектива
 4.Пьеро делла Франческа и Леонардо да Винчи. Переход от монументальной к станковой живописи. Зеркало
 5.Причина и закон в механике Галилея
 6.Изменение понятия материи
 7.Парадоксы теоретического мышления Галилея
Глава третья. Научная программа Р. Декарта
 1.Философские предпосылки картезианской научной программы
 2.Природа как протяженная субстанция
 3.Наука как "универсальная математика"
 4.Метод -- инструмент построения "нового мира"
 5.Теория движения в рамках картезианской программы
 6.Проблема корпускул и соотношение картезианской программы с атомистической
Глава четвертая. Атомистическая научная программа в XVII--XVIII вв.
 1.Пьер Гассенди и философское обоснование атомизма в XVII в.
 2.Христиан Гюйгенс. Теория движения в рамках атомистической программы
 3.Р. Бойль и трактовка эксперимента в атомистической программе
 4.Атомизм Р.Бошковича -- попытка объединения ньютоновской и лейбницевской научных программ
Глава пятая. Научная программа Ньютона
 1.Борьба против "скрытых качеств" в естествознании XVII--XVIII вв.
 2.Роль эксперимента в научной программе Ньютона. Эксперимент мысленный и реальный
 3.Понятие силы в динамике Ньютона
 4.Абсолютное пространство и истинное движение
 5.Философская подоплека ньютоновской теории тяготения
 6.Столкновение конкурирующих научных программ: полемика вокруг ньютоновых "Начал"
 7.Ньютонианство в XVIII веке
Глава шестая. Научная программа Лейбница
 1.Критика Лейбницем принципа субъективной достоверности
 2.Учение о методе, или "общая наука" (scientia generalis)
 3.Анализ математических аксиом
 4.Обоснование геометрии: анализ или конструкция?
 5.Конструкция как принцип порождения объекта
 6.Сущность природы -- не протяжение, а сила
 7.Динамика Лейбница
 8.Монадология -- философское ядро научной программы Лейбница
 9.Эволюционный взгляд на природу. Перспективы биологии в рамках научной программы Лейбница
 10.Проблема континуума и вопрос о связи души и тела
 11.Специфика научной программы Лейбница и трудности в решении проблемы материи
Глава седьмая. Кант: попытка примирить научные программы нового времени
 1.Проблема континуума и ее решение Кантом
 2.Кант о соотношении математики, естествознания и метафизики. Попытка примирения Лейбница и Ньютона
 3.Понятие природы у Канта
 4.Теоретические аспекты проблемы идеализации
 5.Философское обоснование Кантом нового естествознания
Заключение. Трансформация социальной функции науки и теоретической структуры естествознания в XVII--XVIII вв.

 Введение

Культурно-исторический контекст научной революции XVII в.

Эта книга является продолжением вышедшей в 1980 г. монографии "Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ", в которой рассматривалась наука от ее первых шагов в античности вплоть до эпохи Возрождения. Теперь предметом нашего рассмотрения является период XVII--XVIII вв., когда происходит пересмотр прежних представлений о природе, создается новое по сравнению с античным и средневековым понятие науки, ее метода, задач и целей исследования.

Обе монографии принадлежат к серии "Библиотека всемирной истории естествознания" и написаны в рамках той программы, которая изложена во Введении к серии.

В эпоху НТР становится весьма актуальным выяснение вопроса о природе науки и закономерностях ее развития. Обостряется интерес и к периоду становления экспериментально-математического естествознания нового времени. Этот интерес особенно углубился в связи с кризисом неопозитивистского понимания науки и распространением постпозитивизма, выдвинувшего историю науки в центр философского рассмотрения. В силу ряда факторов научная революция XVII в. превращается сегодня в проблему общефилософскую и культурологическую.

В XVI--XVII вв. совершается перестройка важнейших принципов научного мышления. Однако характерно, что даже те ученые, усилиями которых в первую очередь осуществлялось создание новой науки, далеко не сразу и не во всех отношениях смогли освободиться от традиционных представлений. Не только у Кеплера и Коперника, но и у Галилея, Декарта, даже у Бойля, Гука и Ньютона нередко встречается способ выражения мысли, характерный для средневекового философского и научного мышления. Это тем более относится к широкой среде ученых: вплоть до XVIII в. для некоторых из них сохраняли свою силу принципы перипатетической научной программы.

Революционные изменения в науке невозможно понять, если исходить только из имманентной закономерности развития научного знания. В XVII столетии эти изменения имели в качестве своей предпосылки перестройку социально-экономических отношений, связанную с переходом от феодального общества к капиталистическому. Анализируя в "Экономических рукописях 1857--1859 гг." процесс перехода от традиционного типа общества к буржуазному, К.Маркс обращает внимание на ту роль, какую при этом играет естествознание. С одной стороны, оно выступает как фермент, а с другой -- как продукт этого процесса. "...Полное развитие капитала, -- отмечает Маркс, -- имеет место лишь тогда..., когда средство труда не только формально определено как основной капитал, но устранена его непосредственная форма и основной капитал противостоит труду внутри процесса производства в качестве машины, весь же процесс производства выступает не как подчиненный непосредственному мастерству рабочего, а как технологическое применение науки. Поэтому тенденция капитала заключается в том, чтобы придать производству научный характер, а непосредственный труд низвести до всего лишь момента процесса производства. Как при анализе превращения стоимости в капитал, так и при рассмотрении дальнейшего развития капитала оказывается, что капитал, с одной стороны, предполагает определенное данное историческое развитие производительных сил -- среди этих производительных сил также и развитие науки, -- а с другой стороны, гонит их вперед и форсирует их развитие".

Маркс, таким образом, подчеркивает, что для развертывания капиталистической экономики наряду с другими предпосылками было необходимо также, чтобы наука достигла определенного уровня своего развития. Как видим, Маркс не считает, что становление науки как таковой совпадает по времени с возникновением капитализма: к моменту формирования капитализма естествознание уже достигло достаточно высокого уровня. Технологическое применение науки, по Марксу, становится одним из стимулов ее дальнейшего прогресса, хотя этот прогресс при капитализме осуществляется и не без противоречий.

В работах К.Маркса и Ф.Энгельса со всей определенностью раскрыты связи между наукой и обществом в период XVII--XVIII вв. Однако при всей значительности того перелома в социальном развитии, который происходил при переходе от традиционного к капиталистическому обществу, влияние его на научное познание не было прямым и непосредственным. Этот переход порождал ряд трансформаций в сознании, которые находили свое выражение в изменениях правовых, религиозных, философских и эстетических воззрений. А последние, в свою очередь, формировали сознание ученых, создавая таким образом условие для перестройки категориального аппарата научного мышления.

С целью раскрыть влияние культурно-исторического контекста на формирование нового понятия науки мы, как и в предыдущей книге, рассматриваем развитие научного знания сквозь призму становления новых научных программ. Ведь именно научно-исследовательская программа представляет собой ту "точку", в которой смыкаются теоретические и мировоззренческие установки ученых. В рамках научной программы определяется, что именно следует понимать под наукой, чем научное знание отличается от ненаучного, в чем состоит основание достоверности научного знания, каковы методы и задачи научного исследования.

Раскрытие содержания ведущих научных программ XVII--XVIII вв. позволит дать развернутое определение понятия науки этого периода, показать как его отличие от понимания науки в античности и в средние века, так и то общее, что позволяет говорить не о двух разных науках, а о двух этапах единого процесса развития научного знания.

Как мы пытались показать в предшествующей книге, в античности сложились три научные программы: математическая (пифагорейско-платоновская) и две физических -- атомистическая (Демокрита) и континуалистская (Аристотеля). В средние века наибольшим влиянием пользовалась аристотелевская научная программа, хотя и математическая существовала наряду с ней и в некоторых отношениях выступала в качестве конкурирующей. Что же касается атомистической программы, то она не получила сколько-нибудь существенного развития в средневековой науке. В XIII--XIV вв. наблюдается известный подъем в развитии естественнонаучной мысли. В этот период пересматриваются некоторые принципы перипатетической научной программы и подготовляются предпосылки для науки нового времени, в частности для понятия бесконечной Вселенной, для превращения механики из искусства, какой она была прежде, в науку о природе, какой она стала в XVII в., для изменения понятия числа и формирования нового математического метода -- инфинитезимального исчисления. Однако в этот период еще не происходит пересмотра античных научных программ. Даже возникающая в XIII--XIV вв. физика импето строится на базе научной программы Аристотеля и осмысляется в аристотелевских понятиях.

Только в конце XVI в. и в XVII в. происходит процесс вытеснения античных программ новыми. Этот процесс оказывается подготовленным не только теми изменениями, которые имели место в научном и философском мышлении XIII--XIV вв., но и теми мировоззренческими сдвигами, которые произошли на протяжении XV и XVI вв.: Ренессанс и Реформация изменили средневековую картину мира, подготовили нового человека и новое отношение к природе. Именно в XV--XVI вв. были созданы философско-методологические предпосылки для перестройки оснований научного мышления и новые программы строились на новой мировоззренческой и идейно-теоретической основе. Этот момент не вполне учитывают те историки науки, которые полагают, что наука нового времени отвергла аристотелизм, предпочтя ему платоновскую научную программу. А такая точка зрения сегодня широко распространена среди зарубежных историков науки: ее в начале века отстаивали неокантианцы марбургской школы, ее разделяли А.Банфи и А.Койре. В пользу этой точки зрения на первый взгляд говорит такой важный факт, как принятие творцами науки нового времени математики в качестве основного метода познания природы. Убеждение Коперника, Кеплера, Галилея, Ньютона в том, что "книга природы написана на языке математики", казалось бы, говорит о том, что эти ученые разделяют принципы античной математической программы. Однако внимательный анализ античной математической программы, с одной стороны, и произведений Галилея, Декарта, Ньютона -- с другой, показывает, что как в понимании самой математики, так и в установлении ее связи с физикой у античных ученых и ученых нового времени имеются принципиальные расхождения. Эти расхождения особенно отчетливо осознал Декарт, и в его работах высказан ряд критических соображений относительно античной математики, которые отражают общую установку науки нового времени.

Не случайно А.Койре в позднейших своих произведениях корректирует свою точку зрения: "Революция XVII века, которую я когда-то назвал "реваншем Платона", была фактически следствием альянса Платона и Демокрита". Но и эта поправка Койре нуждается в уточнении.

Чтобы соединить в нечто целое научные программы Платона и Демокрита, необходимо создать новую основу для такого соединения -- слишком уж различны принципы этих двух античных научно-исследовательских программ. А эта новая основа создается в культуре, философии, искусстве эпохи Возрождения -- идеи неоплатонических школ XV--XVI вв. представляют собой серьезную трансформацию учений античных неоплатоников и самого Платона, и этот момент не приняли во внимание в достаточной мере ни Кассирер, ни Дюгем, ни Койре. Галилей принципиально отличается от Платона тем, что Платон, как известно, не допускал возможности точного -- математического -- знания о природе, поскольку последняя есть мир изменчивости, "становления". Галилей же, напротив, стремится доказать необходимость создания именно математической физики и с этой целью строит новую базу для физики -- математику, которая включала бы в себя движение. Математическая программа Галилея отличается, таким образом, от античной математической программы.

Роль Галилея в становлении нового понятия науки огромна. Как справедливо отмечает Е.А.Мамчур, "галилеевская физика явилась основой всей классической физики". Однако к интерпретации содержания галилеевского творчества можно подходить по-разному.

Если для историков науки прошлого века Галилей выступал преимущественно как ученый-экспериментатор и выдающийся математик, то в последний период все больше внимания обращают на то, что Галилей ничуть не в меньшей степени теоретик, а его "Диалог о двух главнейших системах мира" -- это по существу философско-методологическое и, что не менее важно, мировоззренческое обоснование экспериментально-математического естествознания. Хотя, конечно, Галилей не был философом ex professo и в этом отношении отличался от Декарта или Лейбница, однако эта точка зрения недалека от истины; правда, нужно при этом подчеркнуть, что Галилей не создавал и не создал завершенного философского учения, философской системы, но его значение в развитии науки нового времени значительно больше. По отношению к научным программам нового времени Галилей выполнил ту же миссию, какая в античности выпала на долю Зенона Элейского. Последний, как мы знаем, сформулировал ряд парадоксов теоретического мышления, попытка разрешить которые в конечном счете и стимулировала создание трех ведущих античных научно-исследовательских программ: математической, атомистической и континуалистской. Аналогичная ситуация сложилась и к концу XVI в.: критикуя прежние, традиционные принципы научного познания, парадоксы бесконечности и континуума вновь формулирует Галилей. И подобно тому, как апории Зенона разрушали те основания, на которых держалась натурфилософия досократиков, парадоксы Галилея подрывали основания господствовавшей в его время аристотелевской научной программы, да и не ее одной: Галилей пересматривает также и принципы античной математической программы, поскольку она предполагала признание непрерывности.

Вопреки часто высказывавшемуся мнению Галилей не возвращается при этом к атомизму Демокрита: его понимание атома основано на иных методологических посылках, разработанных в философии Возрождения, прежде всего у Николая Кузанского и Джордано Бруно. Поэтому не будет преувеличением сказать, что галилеевская критика в корне подрывает то здание науки, которое было создано в средние века; но эта критика вопреки некоторым заявлениям самого Галилея вовсе не возвращает науку к ее исходным античным образцам, поскольку отменяет те программы, которые были созданы именно в античности и с небольшими изменениями просуществовали до XVI в. Ближе всего Галилей при этом оказывается к Архимеду, однако та интерпретация, какую он дает архимедовскому методу исчерпывания, а также механическому методу Архимеда, свидетельствует о том, что итальянский ученый создает новое понятие науки и научного метода, отличное и от архимедовского.

Есть, однако, и существенное отличие Галилея от Зенона Элейского. Зенон выступал как критик, с помощью парадоксов разрушающий предрассудки своего времени. Галилей не ограничивается разрушительной работой, он формулирует положительное содержание механики, тем самым очерчивая рамки, в которых двигалась естественнонаучная мысль нового времени. С точки зрения Зенона, парадокс есть начало деструктивное; у Галилея, напротив, парадокс используется как конструктивное начало.

Галилей заложил фундамент экспериментально-математического естествознания, соединив физику как науку о движении реальных тел (так она рассматривалась в рамках перипатетической научной программы) с математикой как наукой об идеальных объектах (так ее понимали и в античности, и в средние века). Это потребовало, с одной стороны, пересмотра оснований античной математики, внесения в нее движения (создания дифференциального исчисления), а с другой -- отмены старой физики, исходившей из убеждения, что реальное бытие природных объектов не может быть сведено к математическому. Если в античности и в средние века конструирование было принципом построения математических объектов, то Галилей пытается конструировать также и физический объект. Задачу конструирования именно физических объектов должен отныне выполнять эксперимент. Таким путем происходит сближение (в пределе -- отождествление) физического объекта с математическим, составляющее важнейшую предпосылку классической механики и определяющее содержание нового понятия науки.

Проблема конструирования физического объекта становится одним из главных моментов картезианской научной программы; трудности, возникающие в этой связи, обсуждаются в каждой из научных программ нового времени, и каждая предлагает особый путь для решения именно этой центральной задачи. На фундаменте, заложенном Галилеем, сложились четыре важнейшие научные программы: картезианская, атомистическая, ньютонианская и лейбницева. Как видим, своим обоснованием наука нового времени обязана философии не в меньшей степени, чем наука античная. Вопреки позитивистским и неопозитивистским представлениям научное знание не может быть создано только с помощью опыта, эксперимента и здравого смысла естествоиспытателя; как справедливо отмечал Ф.Энгельс, оно всегда содержит в себе определенные философские предпосылки, сознают ли это сами ученые или нет.

В XVII в. сформировалось новое понятие науки, отличное от того, которое было в античности, и от того, которое существовало в средние века. Важно подчеркнуть, что, несмотря на принципиальные различия между четырьмя ведущими научными программами, все они имели и общее: представители разных программ были согласны между собой в том, что такое наука. Основу понятия науки в XVII--XVIII вв. составляло убеждение, что все природные явления полностью подчинены механическим законам. Это убеждение разделяли не только Галилей, Декарт, Гюйгенс, Ньютон, Гук и другие ученые, ничем не ограничивавшие механицистского истолкования природы, -- его разделял также и "органицист" Лейбниц, несмотря на то что по ряду вопросов он резко критиковал Декарта, Ньютона, Гюйгенса и в своей метафизике пытался предложить несколько иное понимание природы. Естествознание, по Лейбницу, может быть строгой и достоверной наукой в том случае, если оно принимает во внимание лишь количество, форму и движение, а все остальные характеристики природных процессов рассматривает как производные от этих. Именно потому, что естествознание изучает только количественно измеримые параметры явлений природы и устанавливает функциональную зависимость между ними, оно может быть математическим, а это значит строго научным.

Такое понятие науки опирается на ряд предпосылок, сформулированных творцами научно-исследовательских программ нового времени. Это прежде всего понимание природы, существенно отличное от античного. Как отмечает В.С.Степин, "механическая картина мира сформировала видение природы как своеобразной простой машины, взаимодействие частей которой подчинено жесткой детерминации (лапласовского типа)". И действительно, природа для Декарта, Гоббса, Мальбранша, Ньютона, Гюйгенса, Лейбница -- это машина, точнее, гигантская система машин, созданная бесконечным творцом. Вот типичное для той эпохи определение природы, данное Лейбницем: "Всякое органическое тело живого существа есть своего рода божественная машина, или естественный автомат, который бесконечно превосходит все автоматы искусственные. Ибо машина, сооруженная искусством человека, не есть машина в каждой своей части; например, зубец латунного колеса состоит из частей или кусков, которые уже не представляют более для нас ничего искусственного... Но машины естественные, т.е. живые тела, и в своих наименьших частях, до бесконечности продолжают быть машинами. В этом и заключается различие между природой и искусством, т.е. между искусством божественным и нашим".

В результате такого понимания природы, ведущего свое происхождение от средневековья с его представлением о мире как творении бога снимается, как видим, характерное для античности и раннего средневековья различие между естественным и искусственным. Благодаря этому механика из искусства, какой она была в античности и -- заметим это -- в средние века, превращается в науку, и притом первую среди наук. Это и понятно: коль скоро первое определение природы состоит в том, что она есть механизм, то и первой наукой должна быть та, которая с древности имеет дело с машинами, -- механика. Конечно, различие между механизмами, созданными богом, и теми, какие конструирует человек, огромно, ибо природные механизмы и в своих мельчайших деталях остаются механизмами, тогда как человек строит из "блоков", которые уже не суть машины. Но это означает только, что конструкции (в том числе и теоретические), создаваемые человеком с целью воспроизвести божественную конструкцию, всегда будут лишь приблизительными, будут иметь вероятностный характер. Отсюда пробабилизм Декарта, не только играющий важную роль в картезианской программе, но свойственный всему XVII столетию.

Понимание мира как машины, как machina mundi отличает естествознание нового времени не только от античной и ранней средневековой науки (свое начало это понимание берет в позднем средневековье, особенно в XIV в.). Здесь проходит также граница, отделяющая классическую механику от натурфилософии XV--XVI вв., рассматривавшей понятия "природа" и "жизнь" как тождественные. И тем не менее дело обстоит и здесь не вполне однозначно: в ньютоновской и лейбницевой динамике вместе с понятием силы появляются некоторые отголоски именно натурфилософских представлений о сущности природы, которых не было ни в картезианской, ни в атомистической научных программах.

Второй предпосылкой нового понятия науки является трансформация античного и средневекового понятия материи. Только в XVII в. материя -- если отвлечься от деталей и фиксировать основное -- была отождествлена с веществом, с телесным началом как таковым, и выступила в качестве самостоятельной субстанции. Трактовка материи как вещественной субстанции, как неизменной и постоянной основы природных явлений представляет собой конечный итог длительного процесса пересмотра античного (и отчасти средневекового) понятия материи как источника неопределенности, изменчивости, непостоянства в природном и душевном мирах, непостоянства, от которого свободен только дух (ум). Пересмотр этого традиционного понятия материи и составлял один из главных аспектов критики континуалистской научной программы в работах Николая Кузанского, Джордано Бруно, Галилея, Гоббса, Декарта. Именно у Декарта материя (отождествленная с неизменным объектом математического знания -- пространством) предстает как самостоятельная субстанция. Природа, эта "машина мира", есть, по Декарту, материя плюс движение. Изучение движения материи -- задача науки, как ее понимали в XVII--XVIII вв.

В свете этого общего для всех научных программ XVII в. понимания науки -- специфическим особенностям каждой из программ будет также уделено внимание -- становится понятной та выдающаяся роль, какую в этот период получил принцип атомизма.

В античности атомизм был одной из трех научных программ, причем на его базе в то время не возникло развернутых научных теорий. Еще меньшую роль играет атомистическая программа в средние века -- она оказывается вытесненной на периферию научной жизни. Напротив, в период становления науки нового времени атомистическая программа играет ведущую роль. Более того, сама идея атомизма присутствует в каждой из научных программ XVII--XVIII вв., хотя в целом эти программы не могут быть названы атомистическими, например картезианская и лейбницева.

В работе сопоставляются четыре ведущие программы нового времени: картезианская, ньютоновская, лейбницева и собственно атомистическая, представленная Хр.Гюйгенсом, Р.Бойлем, братьями Бернулли, Гуком, Робервалем и др. Философское обоснование атомистической программы предложил Пьер Гассенди, чья полемика с Декартом в немалой степени послужила стимулом для развития материализма.

Привлекательность идеи атомизма для ученых XVII в. объясняется прежде всего именно стремлением: механически объяснить связь природных явлений; само понимание мира как машины, совершенно чуждое античности, так же как и натурфилософии эпохи Возрождения, побуждает обращаться к атомистической гипотезе: ведь машина построена из определенных элементов -- деталей. Однако популярность атомизма, по-видимому, обусловлена и культурно-историческими факторами, в частности тенденцией к "атомизации" самого общества в XVII--XVIII вв.

В самом деле, в чем объясняющая сила принципа атомизма? Атомизм объясняет явления, внешне имеющие видимость структурности и упорядоченности, сводя их к скрытому в их глубине беспорядочному движению бесчисленных изолированных частиц. Порядок на уровне явлений оказывается продуктом хаоса на уровне сущности.

Эта же самая тенденция прокладывает себе путь и в обществе XVII в.: разрушается феодальная общественная структура, индивид освобождается от ранее определявших его образ жизни связей и ограничений. Происходит отделение производителя от средств производства, идет процесс первоначального накопления капитала, расширяются рыночные отношения. На первое место все больше выступает частный капитал, т.е. индивид ведет себя как отдельный атом, и из хаотического движения атомов складывается равнодействующая -- тенденция развития общества.

Эта ситуация нашла свое выражение и в литературе, и в социальной философии. Так, Т.Гоббс считает естественным для индивида руководствоваться эгоистическими побуждениями -- стремлением к самосохранению и самоутверждению за счет других. "Природа дала каждому право на все. Это значит, что в чисто естественном состоянии, или до того, как люди связали друг друга какими-либо договорами, каждому было позволено делать все, что ему угодно и против кого угодно, а также владеть и пользоваться всем, что он хотел и мог обрести..." Это состояние индивидов-атомов, преследующих лишь свой собственный интерес, Гоббс называет "войной всех против всех". По природе каждый такой атом равен другому, и характерно гоббсово определение равенства: "Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе... Итак, все люди от природы равны друг другу". Атомист П.Гассенди высоко оценил книгу Гоббса "О гражданине", из которой приведены эти отрывки. В тех же примерно понятиях описывается буржуазное общество у французских материалистов, Гегеля, а позднее Маркса. Определяя гражданское (т.е. буржуазное) общество, Гегель пишет: "Одним принципом гражданского общества является конкретная личность, которая служит для себя целью как особенная, как целокупность потребностей и смесь природной необходимости и произвола... В гражданском обществе каждый для себя -- цель...". Анализируя буржуазное общество в "Святом семействе", К.Маркс и Ф.Энгельс писали, что "все гражданское общество есть эта война отделенных друг от друга уже только своей индивидуальностью индивидуумов друг против друга и всеобщее необузданное движение освобожденных от оков привилегий стихийных жизненных сил...".

Разумеется, не следует проводить слишком прямого, непосредственного сопоставления атомизма как научной программы с "атомизацией" как социальным явлением. Необходимо также иметь в виду, что распространение атомизма в конце XVI -- начале XVII в. было подготовлено и идейно-теоретически, а именно номинализмом, игравшим существенную роль в теологии и философии позднего средневековья и связанным как раз с развитием естествознания.

Прежде чем перейти к рассмотрению нашего предмета, хотелось бы отметить и еще один важный момент. Хотя предметом анализа в данной работе является творчество сравнительно немногих ученых и философов XVII--XVIII вв., прежде всего создателей новых научных программ, однако это не значит, что математическое естествознание обязано своим созданием усилиям небольшого числа выдающихся умов. Здание науки нового времени построено трудом множества ученых, как современников Кеплера, Галилея, Ньютона, так и их предшественников. Каким бы всеобъемлющим умом ни был наделен ученый, каким бы виртуозным экспериментатором он ни оказался, все же своими достижениями он обязан тем, кто уже раньше подготовил почву для его творчества, и не в меньшей мере тем, кто работал рядом с ним, отвергал его идеи или развивал их дальше. "Великие открытия почти всегда являются плодом подготовки, медленной и сложной, осуществляемой на протяжении веков. Учения, развиваемые самыми мощными мыслителями, появляются в результате множества усилий, накопленных массой ничем не примечательных работников. Даже те, кого называют творцами, галилеи, декарты, ньютоны, не сформулировали ни одной доктрины, которая не была бы бесчисленными нитями связана с учениями их предшественников".

В этом пункте Дюгем прав. Даже те философы, которые, подобно Декарту, склонны были считать, что они полностью порвали с традицией и начинают все "с самого начала", в действительности опираются на эту традицию в тех пунктах, которые они не всегда сознают. То же самое имеет силу и по отношению к Галилею, и по отношению к Ньютону. Поэтому мы стремились раскрыть не только то новое, что приносит с собой научная революция XVII в. и что составляет содержание ведущих научных программ, но и тщательно проследить, что именно из античной и средневековой мысли было усвоено наукой нового времени и преобразовано в ней.


 Об авторе

Гайденко Пиама Павловна
Крупнейший российский философ, специалист по истории философии, науки и культуры. Член-корреспондент РАН. В 1957 г. окончила философский факультет МГУ имени М. В. Ломоносова. Работала на кафедре истории зарубежной философии, занималась историей новой философии, а также современной зарубежной философией. С 1969 г. работала в Институте истории естествознания и техники АН СССР, с 1988 г. — в Институте философии АН СССР. Заведующая сектором философских проблем истории науки ИФ РАН. Автор книг по истории отечественной и зарубежной философии, истории и методологии науки, в том числе: «Прорыв к трансцендентному. Новая онтология XX века», «История греческой философии в ее связи с наукой» (М.: URSS), «История новоевропейской философии в ее связи с наукой» (М.: URSS), «Владимир Соловьев и философия Серебряного века», «Научная рациональность и философский разум».
 
© URSS 2016.

Информация о Продавце