URSS.ru - Издательская группа URSS. Научная и учебная литература
Об издательстве Интернет-магазин Контакты Оптовикам и библиотекам Вакансии Пишите нам
КНИГИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ


 
Вернуться в: Каталог  
Обложка Кузнецов Б.Г. РАЗУМ И БЫТИЕ: Этюды о классическом рационализме и неклассической науке
Id: 109399
 
329 руб.

РАЗУМ И БЫТИЕ: Этюды о классическом рационализме и неклассической науке. Изд.2

URSS. 2010. 288 с. Мягкая обложка. ISBN 978-5-382-01055-7.

 Аннотация

В настоящей книге ее автор, известный отечественный философ и историк естествознания Б.Г.Кузнецов, делает попытку взглянуть на классический рационализм XVII в. и на эволюцию диалектической мысли XVIII--XIX вв. через призму современных тенденций неклассической науки, в основном физики. Первая часть книги посвящена проблеме бытия в эволюции классического рационализма. Во второй части раскрывается связь с классической наукой преемницы классического рационализма --- диалектической философии.

Для философов, историков и методологов науки, физиков, преподавателей и студентов соответствующих специальностей, а также всех заинтересованных читателей.


 Оглавление

Введение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  

I. Гераклито-элейская коллизия
II. Эйнштейн и Эпикур
III. Рационализм Возрождения
IV. Декарт
V. Спиноза и Эйнштейн
VI. Генезис классической науки и проблема нетождественности
VII. Динамизм и критика стационарного бытия

ЧАСТЬ ВТОРАЯ  

VIII. Гетерогенное бытие
IX. Существование и действительность
X. Рассудок и разум в науке XIX--XX веков
Именной указатель

 Из введения


1

Наука -- именно она -- сообщила современной цивилизации ее беспрецедентный динамизм. Какова связь этого динамизма и его предпосылки -- преобразования самых фундаментальных представлений о мире -- с рационализмом? Как модифицируется рационализм и какие черты классического рационализма становятся более отчетливыми в свете современной науки?

Ответы на эти вопросы, по-видимому, не могут не опираться на какие-то прогнозы, потому что характеристика современной науки -- это характеристика стремительного процесса, она должна включать констатации его скорости, ускорения, направления. Наблюдая возникновение новой быстро движущейся частицы, современный физик не может назвать ее, отнести к какому-то уже известному либо новому типу, не определив дальнейшее поведение частицы, ее траекторию, ее скорость, ее ускорение и кривизну траектории в том или ином поле, а также длину траектории и соответственно время жизни частицы. Локальное, ультрамикроскопическое событие не имеет физического смысла без пространственно-временной мировой линии. Аналогичным образом нельзя ответить на вопрос о содержании, смысле и значении современных тенденций в науке без хотя бы самого гадательного вычерчивания "мировой линии" науки, без научного прогноза. Без такого прогноза нельзя даже сказать, какова современная наука, каков ее стиль, в чем состоят ее идеалы. И нельзя ответить на вопрос об отношении современной науки к рационализму.

На этот вопрос нельзя ответить и без исторической ретроспекции, без анализа самого рационализма. История науки и философии присваивает себе право, в котором люди отказывают богам: она меняет прошлое. Историческая ретроспекция не бывает абсолютной, она определяет смысл и значение открытий и идей в какой-то системе координат. Иногда история это делает, не отдавая себе отчета в относительности оценок, абсолютизируя их; ей кажется, что естественнонаучные идеи прошлого сопоставляются с наконец обретенной окончательной истиной. В нашу динамическую эпоху такие претензии были бы анахронизмом.

Эта книга -- попытка неклассической ретроспекции, обращенной на классическую мысль, задача ее состоит в том, чтобы взглянуть на классический рационализм XVII в. и на эволюцию диалектической мысли XVIII--XIX вв. через призму современной неклассической науки. Вернее -- через призму современных тенденций неклассической науки.

Эти тенденции требуют, чтобы историческая ретроспекция охватила не только классический рационализм, но и классическую науку -- отправной пункт и, вместе с тем, конкретное воплощение идеи эволюционизирующего разума. Без исторических экскурсов нельзя определить ни настоящее, ни будущее науки. Они в особенности необходимы, когда нужно определить смысл и стиль фундаментальных открытий и обобщений. Когда в науке и в философии появляются новые фундаментальные принципы, их нельзя оценить и даже назвать, не ассоциируя со старыми, не сближая с ними и не противопоставляя их старым. При этом новые представления становятся масштабом для старых, а подчас и старые играют роль мерила для новых. То, что Нильс Бор говорил о нашем времени, чтобы быть справедливой, физическая теория должна быть достаточно безумной, в некоторой мере свойственно каждой эпохе: научный прогресс снимает ореол парадоксальности и "безумия" с отдельной концепции, выводя ее естественным и логическим безупречным образом из новых, более общих допущений. Более общих -- значит в большей степени изменяющих традиционные взгляды, пересматривающих идеи, обладающих все более глубокими историческими корнями. Чем радикальнее новые принципы, тем большую толщу исторических напластований они поднимают, тем дальше они уходят в глубь истории, обобщая и конкретизируя наследство прошлого. Поэтому научный прогресс невозможен без пересмотра, переоценки, реинтерпретации не только арсенала физики, но и ее пантеона. Во всяком случае, без этого невозможна научная революция, т.е. прогресс, практически непрерывно меняющий, или, по крайней мере, подвергающий сомнению и экспериментальной проверке не только выводы и применения науки, но и ее исходные посылки.

Неклассическая наука сделала подобный пересмотр своей неотъемлемой и явной компонентой. Современная наука -- неклассическая не только потому, что она релятивировала и обобщила ньютоновы аксиомы, претендовавшие на роль неизменных канонов истины, аналогичных классическим канонам красоты, воплощенным в античном искусстве. Современная наука -- неклассическая но своему стилю. Ее каноны динамичны, идеалы научного объяснения меняются на глазах одного поколения. Динамизм науки, изменение ее фундаментальных принципов, стал очевидным.

В свете современной науки мы обнаруживаем, что динамичной была и классическая наука. Это первый результат неклассической ретроспекции. Он позволяет видеть, что самые фундаментальные принципы классической науки были подвижными и викторианская эпоха в физике была не слишком викторианской. Но подвижность фундаментальных физических принципов XVII--XIX вв. напоминала движение минутной и даже часовой стрелки. Неклассическая физика включила в представление о познании некоторый аналог секундной стрелки. Она сделала явной динамику фундаментальных принципов. Человек, впервые увидевший секундную стрелку, и раньше догадывался о том, что часы идут. Но теперь мысль о движущемся механизме кажется непосредственным впечатлением, результатом единичного необобщенного наблюдения. Ретроспективно мы распространяем такое впечатление на классическую науку, мы начинаем ощущать динамическую ценность ее шагов, т.е. рассматриваем не только позитивные результаты науки, но и значение каждого нового открытия и обобщения для темпа и направления дальнейшего прогресса. В науку входят, вместе с критерием истины, критерии ускоряющего эффекта, критерии скорости и ускорения в постижении истины.

В современной, неклассической науке подобные критерии применяются постоянно. Ценность научных открытий и обобщений измеряется не только новыми экспериментально подтвержденными сведениями, но и новыми методами, новыми вопросами, новыми прогнозами -- всем, что определяет скорость и ускорение науки. При этом от гносеологической ценности современной науки неотделима ее практическая ценность: чем более фундаментальными и воздействующими на темп науки оказываются новые представления, методы и идеалы, тем радикальнее их воздействие на производство, причем это воздействие измеряется дифференциальными показателями -- скоростью и ускорением технического прогресса.

Философия давно пришла к идее подвижности своих основных категорий. Эта идея вырастала из обобщения развития науки. Напротив, натурфилософия в обычном смысле -- обобщение позитивных, установившихся результатов науки -- конструировала неподвижные, претендовавшие на априорный характер матрицы, в которые она стремилась уложить развивающееся содержание науки. В этом отношении натурфилософия была продолжением идентифицирующей тенденции рационализма, находившего постоянные, инвариантные, тождественные соотношения в непрерывном потоке бытия. Такая тенденция иногда оказывалась оторванной от противоположной, менее официальной тенденции, от поисков нетождественности, несводимости, парадоксальности. Подобный отрыв был в известной мере законным, пока изменчивость фундаментальных принципов науки оставалась неявной, аналогичной движению часовой стрелки.

Неклассическая физика открыла эпоху практически непрерывного и явного преобразования фундаментальных понятий. Соответственно наука увидела в своем прошлом ту менее официальную тенденцию, о которой только что шла речь, -- отрицание тождества, преобразование самих матриц, в которые укладывали новые факты. Это была вопрошающая тенденция. Научная мысль сосредоточивалась на том, что не было тождественным, повторяющимся, инвариантным, она искала новые обобщающие схемы, она не находила ответов на возникавшие при этом вопросы, адресовала эти вопросы будущему, стремилась проникнуть в будущее и была в этом смысле глубоко прогнозной по своему стилю.

Развитие науки не могло происходить в рамках рационалистической мысли без синтеза основной, "официальной", идентифицирующей мелодии и сенсуалистического, нарушающего установившуюся тождественность "вопрошающего" аккомпанемента. Постижение бытия -- об этом речь впереди -- состоит в синтезе универсалий и локальных, индивидуальных впечатлений. Когда рационалистическая мысль хотела объяснить не только дислокацию и поведение тел, но и их бытие, не только структуру мира, но и его субстанцию, она переходила в мир, где ей не всегда удавалось найти тождественные определения и инвариантные соотношения. Рационалистическая мысль здесь неизбежно отрывалась от положительных знаний своего времени, и именно здесь она в наибольшей мере приближалась к будущему. Когда будущее стало настоящим, когда проблема бытия стала центральной проблемой позитивной науки и обрела физические контуры, став проблемой эксперимента, история науки увидела в эволюции рационализма этот постоянный выход за "официальные" пределы, этот контридентифицирующий, индивидуализирующий аккомпанемент.

Философия Спинозы была высшим взлетом рационалистической мысли, вышедшей за традиционные рамки. Декарт приблизился к ним, но не перешагнул эти рамки, у него рационалистическое постижение мира охватывало поведение субстанции, а не ее бытие. И бытие материи, и исходные законы ее движения -- за пределами физики Декарта. В пределах картезианской физики бытие растворяется в поведении. Декарт рассказывал, как Движутся тела, но не мог ответить на вопрос: что движется, что такое тела, чем они отличаются от пространства. И само бытие, и основные законы бытия, как и само существование материи, являются для физики Декарта априорными. Спиноза перешагнул за эти рамки, он перенес причину существования природы из потустороннего мира в самое природу, он рассматривал природу как причину ее собственного существования (causa sui) и таким образом создал рационалистическую концепцию бытия. Не только в XVII в., но и во всей классической науке эта концепция не находила явных физических эквивалентов. Подобные эквиваленты появились в неклассической науке.

Сопоставление неклассической науки с классическим рационализмом ведет не только к новому пониманию прошлого. Оно способствует и новому пониманию современных идей, современных тенденций науки, ее движущих сил и перспектив. Трудно сказать, приводим ли мы XVII столетие на суд современности или же отдаем современность на суд классического рационализма. Вероятно, происходит и то, и другое. Во всяком случае, в судебном разбирательстве меняется и состав суда, и состав преступления. Классический рационализм поворачивается к нам своей "вопрошающей" стороной, своим порывом к рациональному постижению бытия. В современной науке на первый план выходят ее нерешенные проблемы. Исторический резонанс соединяет не апофеоз классических идей с апофеозом современной науки; здесь резонируют противоречивые, иногда диссонирующие, подчас трагические аккорды.

Без "вопрошающей" стороны, без ощущения незавершенности существующих теорий, без прогнозов и дифференциального подхода к ценности современной науки последняя не могла бы привести к новой ретроспекции, к новой оценке прошлого. Это становится очевидным, как только мы стараемся несколько ближе рассмотреть механизм указанной ретроспекции. Начнем с того, что можно было бы назвать "релятивистской ретроспекцией", -- с той переоценки классической физики, которая была сделана Эйнштейном, когда он шел к теории относительности.

2

Для Эйнштейна и историческая ретроспекция, и прогноз были необходимыми компонентами интеллектуального порыва, приведшего к теории относительности. Эйнштейн говорил о двух критериях выбора физической теории -- о критериях "внешнего оправдания" и "внутреннего совершенства". Первый состоит в соответствии выводов теории эмпирическим наблюдениям. Второй -- в естественности теории, в ее выведении из возможно более общих принципов, в максимальном исключении допущений, сделанных ad hoc, т.е. для объяснения лишь данного единичного наблюдения или серии наблюдений. В этой книге мне придется не раз возвращаться к указанным фундаментальным критериям адекватного познания мира. При разработке теории относительности "внешнее оправдание" требовало, чтобы эта теория согласовывалась с экспериментами, перед которыми остановилась классическая наука, с экспериментами, противоречащими классической науке. Прежде всего с результатами опыта Майкельсона, с парадоксальным фактом одинаковой скорости света по отношению к телам, различным образом движущимся (к телам, которые свет догоняет, и тем, которые идут ему навстречу). Но "внешнее оправдание" требовало также, чтобы при определенных условиях (при небольших энергиях), когда скорости тел не сравнимы со скоростью света, теория относительности приводила к соотношениям классической механики, которые обладают в таких условиях весьма солидным эмпирическим подтверждением. При этом классическая механика приобретает большое "внутреннее совершенство", становится естественным выводом из более общей и точной теории и, вместе с тем, она приобретает историческое бытие, теряет абсолютный и априорный характер, оказывается связанной с определенным этапом развития эксперимента, производства, культуры. Такая точка зрения позволяет увидеть в классической теории некоторые внутренние противоречия и рассматривать ее не только как совокупность ответов на заданные природе вопросы, но и как сумму вопросов, не получивших ответа и переадресованных будущему. История науки, в отличие от замкнутой "апофеозной" системы знаний, анализируя данный период развития науки, рассматривает и вопросы, перешедшие из прошлого, и вопросы, адресованные будущему, и ретроспекции, и прогнозы.

Возвращаясь к релятивистской ретроспекции, нужно сказать, что теория Эйнштейна позволила по-иному взглянуть на классическую науку, увидеть в ней эту "вопрошающую" линию, потому что она сама включала "вопрошающую" компоненту, прогноз, поиск, ощущение собственной незавершенности. Теория относительности Эйнштейна открыла незавершенность классической механики, потому что она увидела в последней некоторую ограниченную, приближенную модификацию более общих принципов. Таковы принципы относительности движения и однородности пространства. Эйнштейн назвал классические соотношения старых и новых значений динамических переменных при переходе от одной инерциальной системы отсчета к другой "преобразованиями Галилея". Это не просто модернизирующее название, сближающее взгляды Галилея с взглядами новейшей науки. Это представление о взглядах Галилея, как о ранней, недостаточной, обращенной в будущее форме весьма общего принципа.

В "Диалоге о двух системах мира" Галилей доказывал, что равномерное движение системы не вызывает изменений хода внутренних процессов в этой системе: покоится корабль или движется, все процессы в его каюте происходят единообразно. По внутренним процессам в системе нельзя судить о равномерном движении системы; движение сводится к изменению расстоянии между данным телом и телами отсчета, так что мы с тем же правом можем считать данное тело движущимся и тела отсчета покоящимися, как и наоборот -- данное тело покоящимся и тела отсчета движущимися. Одна система отсчета (в которой покоятся иные тела) и другая система (в ней покоится данное тело) равноправны, ни одна не обладает титулом абсолютного, "истинного" движения или абсолютного, "истинного" покоя.

Классическая идея относительности движения, если ее рассматривать в свете теории Эйнштейна, представляется недостаточно общей. Равномерно движущиеся тела подчиняются этому принципу, но наряду с телами в классической науке фигурирует континуальная среда, передающая их взаимодействия и электромагнитные колебания -- свет. Здесь мы и обнаруживаем "вопрошающий" и, более того, взрывающий тождество, бунтующий против традиции характер фарадей-максвелловской концепции поля в классической науке. Поле как континуальная среда дает возможность говорить об абсолютном движении тела, отнесенном не к другим телам, а к этой среде. Такое движение, согласно классическому правилу сложения скоростей, должно проявляться в различной скорости распространения света, когда последний идет навстречу телу и когда свет догоняет движущееся тело. Но такая концепция не обладала достаточным "внешним оправданием". Свет движется с одной и той же скоростью в любой среде, приближается ли эта среда к источнику света или удаляется от него. Теория Эйнштейна вышла из такой коллизии, отринув старую, классическую концепцию континуальной среды, в которую погружены тела. С точки зрения этой теории, классический принцип относительности представляется недостаточно общим, ограниченным лишь механическими явлениями. Показав, что в движущихся с различной скоростью телах не только механические процессы, но и распространение света происходит единообразно, теория Эйнштейна обобщила принцип относительности -- и теперь классический принцип кажется вопросом, на который наука XVII--XIX вв. не дала общего ответа, вопросом, переадресованным XX столетию, когда на него был дан подобный ответ.

Но такое ретроспективное переосмысление классического релятивизма требовало, чтобы и сама теория Эйнштейна обладала "вопрошающей", направленной в будущее прогнозной компонентой. Она обладает такой компонентой. -- Эйнштейн делит физические объекты на два класса. Один класс -- это движущиеся тела, другой класс -- системы отсчета, т.е. линейки и часы, позволяющие установить место и время каждого события. Согласно теории относительности, продольные пространственные размеры движущегося тела сокращаются пропорционально скорости движения, длина линейки в системе, где линейка покоится, иная по сравнению с длиной линейки в системе, где она движется. Это не значит, что при движении длина уменьшается по сравнению с какой-то "нормальной", "истинной" длиной покоящейся линейки. Абсолютного покоя нет, и при сравнении двух линеек мы можем каждую считать покоящейся (а ее длину -- не уменьшенной) или движущейся (тогда ее длина меньше). Аналогичным образом часы замедляют свой ход, когда они движутся, -- тоже не по сравнению с "правильными", покоящимися часами, а в зависимости от взятой системы координат, где часы в одном случае покоятся, а в другом движутся с той или иной скоростью, причем эти системы координат равноправны.

Такая концепция позволила объяснить множество наблюдений, она обладает солидным "внешним оправданием". Объяснение опирается не на допущения ad hoc, а на весьма общие допущения, так что и "внутреннее совершенство" теории велико. Но, с точки зрения Эйнштейна, недостаточно велико; мы можем обнаружить в теории относительности некоторую нелогичную посылку (не вытекающую логически из более общих принципов). Посылка эта состоит в следующем. Поведение тел представляется различным в зависимости от поведения тел отсчета -- линеек и часов, от сокращения длин линеек и замедления хода часов. Но чем объясняется поведение тел отсчета? Эти тела -- и линейки, и часы -- состоят из движущихся частиц. Существуют ли законы движения этих частиц, законы, из которых можно вывести поведение макроскопических тел отсчета -- масштабов и часов? Нет, теория относительности постулирует поведение тел отсчета как нечто независимое от их движения и структуры. "Это, в известном смысле, нелогично, -- писал Эйнштейн, -- собственно говоря, теорию масштабов и часов следовало бы выводить из решений основных уравнений (учитывая, что эти предметы имеют атомную структуру и движутся), а не считать ее независимой от них. Обычный образ действий имеет, однако, свое оправдание, поскольку с самого начала ясна недостаточность принятых постулатов для обоснования теории масштабов и часов".

Эта констатация собственной недостаточности характерна для теории относительности и для неклассической науки в целом. Последняя не только не может стать классической в смысле идеальной завершенности, но сама незавершенность, сама неклассичность приобретает с течением времени все более высокий ранг. Эволюция неклассической науки включает в ее "вопрошающую" сторону, в число нерешенных (в отличие от прошлого, явно нерешенных) проблем, все более фундаментальные проблемы. Соответственно, исторические реминисценции становятся все более глубокими и далекими; современная наука пересматривает все более фундаментальные понятия, переводя их из ранга логических или даже априорных в ранг исторических и аппроксимативных. Такая переоценка идет все дальше, вплоть до классической древности, когда были найдены (скорее, угаданы) в первом приближении самые общие понятия философии. Заметив попутно, что современная наука во всеоружии своих новых, беспрецедентно мощных экспериментальных и теоретических средств и методов в некотором отношении становится все ближе духу классической древности, весьма неклассической по своему стилю, ставившей коренные проблемы бытия в форме апорий, в форме поисков и подходов, которые В.И.Ленин видел в "Метафизике" Аристотеля, самого догматизированного впоследствии мыслителя древности.

Для неклассической науки, таким образом, характерны явные либо неявные исторические реминисценции. Как уже было сказано, для нее характерны и прогнозы, также явные либо неявные. Отмеченная Эйнштейном незавершенность теории относительности означает принципиальную возможность более общей концепции. Более общей не только по отношению к теории относительности, но и по отношению к квантовой механике.

Теория относительности представляет мир неким пространственно-временным континуумом. "Мир как пространство и время" -- так назвал А.А.Фридман свое изложение теории относительности. В старой, перипатетической картине мира пространство и время рассматривались раздельно. В космологии и физике Аристотеля фигурирует чисто пространственная, неизменная во времени, взятая в одно мгновение, схема бытия -- мир с центром, границами и естественными местами тел. С другой стороны, Аристотель рассматривал непространственные, чисто временные процессы качественного изменения, возникновения и уничтожения тел. У атомистов (в особенности у Лукреция) и в механической картине мира время потеряло самостоятельную реальность: процессы, происходящие во времени, происходят и в пространстве, качественные изменения сводятся к пространственным перемещениям. Но Ньютон приписал пространству самостоятельное бытие: распространение взаимодействий, распространение сил и, в принципе, любое движение может быть мгновенным -- следовательно, процесс, происходящий в ноль времени, может быть реальным, и понятие одновременности обладает физическим смыслом.


 Об авторе

Борис Григорьевич КУЗНЕЦОВ (1903--1984)

Известный отечественный историк естествознания, специалист в области методологии и философии науки. Окончил аспирантуру Института экономики Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук. Работал в Институте истории науки и техники, в Комиссии по истории естествознания АН СССР. В 1937 г. защитил докторскую диссертацию. С 1944 г. занимал пост заместителя директора Института истории естествознания и техники АН СССР.

Б.Г.Кузнецов -- автор многих книг по истории, методологии и философии науки, получивших широкое признание читателей. Большую популярность имели его трилогия о развитии физической картины мира в XVII--XX вв., одно из лучших в мировой литературе жизнеописаний Альберта Эйнштейна, книги о жизни и научной деятельности Исаака Ньютона, Галилео Галилея, Джордано Бруно, а также многие другие работы о становлении современной научной картины мира.

 
© URSS 2016.

Информация о Продавце